'feminine feet' in Pnin, & enquiries

By great good luck, on the day of the party, as Pnin was finishing a late lunch in Frieze Hall, Wynn, or his double, neither of whom had ever appeared there before, suddenly sat down beside him and said, “I have long wanted to ask you something—you teach Russian, don’t you? Last summer I was reading a magazine article on birds. [“Vin! This is Vin!” said Pnin to himself, and forthwith perceived a decisive course of action.] Well, the author of that article—I don’t recall his name; I think it was a Russian one—mentioned that in the Skoff region (I hope I pronounce it right?) a local cake is baked in the form of a bird. Basically, of course, the symbol is phallic, but I was wondering if you knew of such a custom.”

“Sir, I am at your service,” Pnin said, a note of exultation quivering in his throat, for he now saw his way not only to carry out his brilliant idea but also to pin down definitely the personality of at least the initial Wynn, who liked birds. “Yes, sir, I know all about those zhavoronkí, those alouettes, those— We must consult a dictionary for the English name. So I take the opportunity to extend a cordial invitation to you to visit me this evening. Half past eight, post meridiem. A little house-heating soirée, nothing more. Bring also your spouse—or perhaps you are a Bachelor of Hearts?” (Oh, punster Pnin!)

His interlocutor said he was not married and he would sure love to come. What was the address?

“It is 999 Todd Rodd—very simple! At the very, very end of the rodd, where it unites with Cliff Ahvnue. A little brick house with a big black cliff behind.” (Pnin, Chapter Six, 5)

"A little brick house with a big black cliff behind" brings to mind Pushkin's Domik v Kolomne (in Pushkin's time, Kolomna was in the outskirts of St. Petersburg). 999 looks like 666 turned upside down. In Titov's story Uedinyonnyi domik na Vasilievskom ("The Secluded Little House on Vasilievskiy Island," 1829) Van'ka (the coachman) has a tin badge No. 666 (the number of the Apocalypse, as Pavel later remembers):

Протяжно пробило одиннадцать часов на Думской башне, и Павел, любовью окрыленный… Но здесь я прерву картину свою и, в подражание лучшим классическим и романтическим писателям древнего, среднего и новейшего времени, предоставлю вам дополнить ее собственным запасом воображения. Коротко и ясно: Павел думал уже вкусить блаженство… как вдруг постучались тихонько у двери кабинета; графиня в смущении отворяет; доверенная горничная входит с докладом, что на заднее крыльцо пришел человек, которому крайняя нужда видеть молодого господина. Павел сердится, велит сказать, что некогда, колеблется, выходит в прихожую, ему говорят, что незнакомый ушел сию минуту. — Он возвращается к любезной; «Ничто с тобой не разлучит меня», — говорит он страстно. Но вот стучатся снова, и горничная входит с повторением прежнего. — «Пошлите к черту незнакомца, — кричит Павел, топнув ногою, — или я убью его»; выходит, слышит, что и тот вышел; сбегает по лестнице во двор, но там ничто не колыхнется, и лишь только снег безмолвно валит хлопьями на землю. Павел бранит слуг, запрещает пускать кого бы то ни было, возвращается пламеннее прежнего к встревоженной графине; но прошло несколько минут, и стучатся в третий раз, еще сильнее, продолжительнее. «Нет, полно! — закричал он вне себя от ярости, — я доберусь, что тут за привидение; это какая-нибудь штука». — Вбегая в прихожую, он видит край плаща, который едва успел скрыться за затворяемою дверью; опрометью накидывает он шинель, хватает трость, бежит на двор, и слышит стук калитки, которая лишь только захлопнулась за кем-то. «Стой, стой, кто ты таков?» — кричит вслед ему Павел и, выскочив на улицу, издали видит высокого мужчину, который как будто останавливается, чтобы поманить его рукою, и скрывается в боковой переулок. Нетерпеливый Павел за ним следует, кажется, нагоняет его; тот снова останавливается у боковой улицы, манит и исчезает. Таким образом юноша следит за незнакомцем из улицы в улицу, из закоулка в закоулок, и наконец находит себя по колена в сугробе, между низенькими домами, на распутии, которого никогда отроду не видывал; а незнакомец пропал безо всякого следа. Павел остолбенел, и признаюсь, никому бы не завидно, пробежав несколько верст, очнуться в снегу в глухую полночь, у черта на куличках. Что делать? идти? — заплутаешься; стучаться у ближних ворот? — не добудишься. К неожиданной радости Павла, проезжают сани. «Ванька! — кричит он, — вези меня домой в такую-то улицу». Везет послушный Ванька невесть по каким местам, скрыпит снег под санями, луна во вкусе Жуковского неверно светит путникам сквозь облака летучие. Но едут долго, долго, всё нет места знакомого; и наконец вовсе выезжают из города. Павлу пришли естественно на мысль все старые рассказы о мертвых телах, находимых на Волковом поле, об извозчиках, которые там режут седоков своих, и т. п. «Куда ты везешь меня?» — спросил он твердым голосом; не было ответа. Тут, при свете луны, он захотел всмотреться в жестяной билет извозчика и, к удивлению, заметил, что на этом билете не было означено ни части, ни квартала, но крупными цифрами странной формы и отлива написан был № 666, число Апокалипсиса, как он позднее вспомнил. Укрепившись в подозрении, что он попал в руки недобрые, наш юноша еще громче повторил прежний вопрос и, не получив отзыва, со всего размаху ударил своей палкою по спине извозчика. Но каков был его ужас, когда этот удар произвел звон костей о кости, когда мнимый извозчик, оборотив голову, показал ему лицо мертвого остова, и когда это лицо, страшно оскалив челюсти, произнесло невнятным голосом: «Потише, молодой человек; ты не с своим братом связался». Несчастный юноша только имел силу сотворить знамение креста, от которого давно руки его отвыкли. Тут санки опрокинулись, раздался дикий хохот, пронесся страшный вихрь; экипаж, лошадь, ямщик — всё сравнялось с снегом, и Павел остался один-одинехонек за городскою заставою, еле живой от страха.

"The Secluded Little House on Vasilievsky Island" is a tale written by Vladimir Titov (who published it, with Pushkin's blessings, under the penname Tit Kosmokratov) based on an oral story told by Pushkin in the Karamzins salon in autumn 1828. The devil's name in Titov's story, Varfolomey (the Russian counterpart of Bartholomew), brings to mind St. Bartholomew's - in Pnin, the boarding school of Liza's son Victor. Varfolomey Korobeynikov ("Varfolomeich," as Father Fyodor calls him) is a character (the compiler of the Mirror of Life Index) in Ilf and Petrov's novel The Twelve Chairs (1928). In VN's novel Pale Fire (1962) Shade mentions those joint authors of genius Ilf and Petrov:

Speaking of the Head of the bloated Russian Department, Prof. Pnin, a regular martinet in regard to his underlings (happily, Prof. Botkin, who taught in another department, was not subordinated to that grotesque "perfectionist"): "How odd that Russian intellectuals should lack all sense of humor when they have such marvelous humorists as Gogol, Dostoevski, Chekhov, Zoshchenko, and those joint authors of genius Ilf and Petrov." (Kinbote's note to Line 172)

In VN's novel, Shade's poem consists of 999 lines. Shade's poem is almost finished when the author is killed by Gradus. Tod (cf. Pnin's "Todd Rodd") is German for "death." Na smert' Pnina ("On the Death of Pnin," 1804) is a poem by Konstantin Batyushkov (1887-1855), a poet who went mad in the early 1820s. Professor Wynn's double ("Twynn," as Pnin mentally calls him) brings to mind Dostoevski's short novel Dvoynik ("The Double," 1846). Shade’s mad commentator who imagines that he is Charles the Beloved, the last self-exiled king of Zembla, Kinbote believes that, to be completed, Shade’s poem needs but one line (Line 1000, identical to Line 1: “I was the shadow of the waxwing slain”). But it seems that, like some sonnets, Shade’s poem also needs a coda (Line 1001: “By its own double in the windowpane”).

In his Notes on Prosody (13. Rhyme) VN compares "long" rhymes to mnogonozhki (centipedes):

То обстоятельство, что рифма, независимо от ее длины, не принадлежит стихотворному размеру строки, влечет за собой определенные любопытные последствия. Если, например, мы напишем четырехстопным ямбом двустишие, имеющее не просто длинную, а чудовищно длинную рифму, похожую на анаконду, мы увидим, что, несмотря на наличие после икта еще шести дополнительных слогов, превращающих всю строку в четырнадцатисложную, она по-прежнему остается четырехстопной (или, как назвали бы ее некоторые, «восьмисложником»):

Есть рифмы прочные, напрашивающиеся,

И многоножки есть, подкашивающиеся

По своей метрической величине это двустишие тождественно следующему:

Есть рифмы точные, и есть

Другие. Всех не перечесть

(Apologies, the original English text is unavailable to me. Could you post it, Chris? The excerpt is at the end of the chapter on rhyme)

The noun mnogonozhka (which means both centipede and millipede) comes from the adjective mnogonogiy (many-footed). Mnogonogiy neatly rhymes with mnogiy (many as an adjective).