In VN's novel Dar ("The Gift," 1926) the action begins on Thursday, April 1, 192[6]:
Облачным, но светлым днем, в исходе четвертого часа, первого апреля 192... года (иностранный критик заметил как-то, что хотя многие романы, все немецкие например, начинаются с даты, только русские авторы - в силу оригинальной честности нашей литературы - не договаривают единиц), у дома номер семь по Танненбергской улице, в западной части Берлина, остановился мебельный фургон, очень длинный и очень желтый, запряженный желтым-же трактором с гипертрофией задних колес и более чем откровенной анатомией. На лбу у фургона виднелась звезда вентилятора, а по всему его боку шло название перевозчичьей фирмы синими аршинными литерами, каждая из коих (включая и квадратную точку) была слева оттенена черной краской: недобросовестная попытка пролезть в следующее по классу измерение. Тут же перед домом (в котором я сам буду жить), явно выйдя навстречу своей мебели (а у меня в чемодане больше черновиков чем белья) стояли две особы. Мужчина, облаченный в зелено-бурое войлочное пальто, слегка оживляемое ветром, был высокий, густобровый старик с сединой в бороде и усах, переходящей в рыжеватость около рта, в котором он бесчувственно держал холодный, полуоблетевший сигарный окурок. Женщина, коренастая и немолодая, с кривыми ногами и довольно красивым, лже-китайским лицом, одета была в каракулевый жакет; ветер, обогнув ее, пахнул неплохими, но затхловатыми духами. Оба, неподвижно и пристально, с таким вниманием точно их собирались обвесить, наблюдали за тем, как трое красновыйных молодцов в синих фартуках одолевали их обстановку.
One cloudy but luminous day, towards four in the afternoon on April the first, 192— (a foreign critic once remarked that while many novels, most German ones for example, begin with a date, it is only Russian authors who, in keeping with the honesty peculiar to our literature, omit the final digit) a moving van, very long and very yellow, hitched to a tractor that was also yellow, with hypertrophied rear wheels and a shamelessly exposed anatomy, pulled up in front of Number Seven Tannenberg Street, in the west part of Berlin. The van’s forehead bore a star-shaped ventilator. Running along its entire side was the name of the moving company in yard-high blue letters, each of which (including a square dot) was shaded laterally with black paint: a dishonest attempt to climb into the next dimension. On the sidewalk, before the house (in which I too shall dwell), stood two people who had obviously come out to meet their furniture (in my suitcase there are more manuscripts than shirts). The man, arrayed in a rough greenish-brown overcoat to which the wind imparted a ripple of life, was tall, beetle-browed and old, with the gray of his whiskers turning to russet in the area of the mouth, in which he insensitively held a cold, half-defoliated cigar butt. The woman, thickset and no longer young, with bowlegs and a rather attractive pseudo-Chinese face, wore an astrakhan jacket; the wind, having rounded her, brought a whiff of rather good but slightly stale perfume. They both stood motionless and watched fixedly, with such attentiveness that one might think they were about to be shortchanged, as three red-necked husky fellows in blue aprons wrestled with their furniture. (Chapter One)
In Pushkin's poem Brovi tsar' nakhmurya ("The tsar, bending his eyebrows," 1825) the tsar (Alexander I) exclaims: "Pervyi, brat, aprel'! (April the first, chap!):"
Брови царь нахмуря,
Говорил: «Вчера
Повалила буря
Памятник Петра».
Тот перепугался.
«Я не знал!.. Ужель?» —
Царь расхохотался.
«Первый, брат, апрель!»
Говорил он с горем
Фрейлинам дворца:
«Вешают за морем
За <два яица>!
То есть разумею, —
Вдруг примолвил он, —
Вешают за шею,
Но жесток закон».
In Chapter Ten (I: 2) of Eugene Onegin, in which he wanted to describe the disastrous Decembrist uprising (December 14, 1825), Pushkin calls the tsar Alexander I "pleshivyi shchyogol', vrag truda (a baldish fop, a foe of toil):"
Властитель слабый и лукавый,
Плешивый щеголь, враг труда,
Нечаянно пригретый славой,
Над нами царствовал тогда.
A ruler weak and wily,
a baldish fop, a foe of toil,
fortuitously by Fame befriended,
over us reigned then.
The characters in The Gift include Boris Ivanovich Shchyogolev, Fyodor's landlord, Zina Mertz's step-father, whose surname comes from shchyogol' (fop). Describing Shchyogolev's discussion of politics at table, Fyodor compares his landlord's eyebrows to France:
Ну что, Федор Константинович", начал Щеголев, утолив первый голод, "дело, кажется, подходит к развязке! Полный разрыв с Англией, Хинчука по шапке... Это, знаете, уже пахнет чем-то серьёзным. Помните, я еще так недавно говорил, что выстрел Коверды -- первый сигнал! Война! Нужно быть очень и очень наивным, чтобы отрицать ее неизбежность. Посудите сами, на востоке Япония не может потерпеть -- -- ".
И Щеголев пошел рассуждать о политике. Как многим бесплатным болтунам, ему казалось, что вычитанные им из газет сообщения болтунов платных складываются у него в стройную схему, следуя которой логический и трезвый ум (его ум, в данном случае) без труда может объяснить и предвидеть множество мировых событий. Названия стран и имена их главных представителей обращались у него вроде как в ярлыки на более или менее полных, но по существу одинаковых сосудах, содержание которых он переливал так и этак. Франция того-то боялась и потому никогда бы не допустила. Англия того-то добивалась. Этот политический деятель жаждал сближения, а тот увеличить свой престиж. Кто-то замышлял и кто-то к чему-то стремился. Словом -- мир создаваемый им, получался каким-то собранием ограниченных, безъюморных, безликих, отвлеченных драчунов, и чем больше он находил в их взаимных действиях ума, хитрости, предусмотрительности, тем становился этот мир глупее, пошлее и проще. Совсем страшно бывало, когда он попадал на другого такого же любителя политических прогнозов. Был, например, полковник Касаткин, приходивший иногда к обеду, и тогда сшибалась щеголевская Англия не с другой щеголевской страной, а с Англией касаткинской, такой же несуществующей, так что в каком-то смысле войны международные превращались в межусобные, хотя воюющие стороны находились в разных планах, никак не могущих соприкоснуться. Сейчас, слушая его, Федор Константинович поражался семейному сходству именуемых Щеголевым стран с различными частями тела самого Щеголева: так, "Франция" соответствовала его предостерегающе приподнятым бровям; какие-то "лимитрофы" -- волосам в ноздрях, какой-то "польский коридор" шел по его пищеводу; в "Данциге" был щелк зубов. А сидел Щеголев на России.
“Well, Fyodor Konstantinovich,” began Shchyogolev, having satisfied his first hunger, “it seems matters are coming to a head! A complete break with England, and Hinchuk walloped! You know it’s already beginning to smell of something serious. You remember, only the other day I said Koverda’s shot was the first signal! War! You have to be very, very naïve to deny it’s inevitable. Judge for yourself, in the Far East, Japan cannot put up with …”
And Shchyogolev launched on a discussion of politics. Like many unpaid windbags he thought that he could combine the reports he read in the papers by paid windbags into an orderly scheme, upon following which a logical and sober mind (in this case his mind) could with no effort explain and foresee a multitude of world events. The names of countries and of their leading representatives became in his hands something in the nature of labels for more or less full but essentially identical vessels, whose contents he poured this way and that. France was AFRAID of something or other and therefore would never ALLOW it. England was AIMING at something. This statesman CRAVED a rapprochement, while that one wanted to increase his PRESTIGE. Someone was PLOTTING and someone was STRIVING for something. In short, the world Shchyogolev created came out as some kind of collection of limited, humorless, faceless and abstract bullies, and the more brains, cunning and circumspection he found in their mutual activities the more stupid, vulgar and simple his world became. It used to be quite awesome when he came across another similar lover of political prognoses. For example, there was a Colonel Kasatkin, who used to come sometimes to dinner, and then Shchyogolev’s England clashed not with another Shchyogolev country but with Kasatkin’s England, equally nonexistent, so that in a certain sense international wars turned into civil wars, although the warring sides existed on different levels which could never come into contact with one another. At present, while listening to his landlord, Fyodor was amazed by the family likeness between the countries mentioned by Shchyogolev and the various parts of Shchyogolev’s own body: thus “France” corresponded to his warningly raised eyebrows; some kind of “limitrophes” to the hairs in his nostrils, some “Polish corridor” or other went along his esophagus; “Danzig” was the click of his teeth; and Russia was Shchyogolev’s bottom. (Chapter Three)
Shchyogolev's warningly raised eyebrows bring to mind Brovi tsar' nakhmurya (The tsar, bending his eyebrows), the first line of Pushkin's April the First poem. Govoril on s gorem / Freylinam dvortsa (He told with sorrow / to the Palace's ladies-in-waiting), the lines in the poem's second stanza, make one think of "mat' freylina, sama smolyanka (her mother was a lady-in-waiting of the Empress and she herself had gone to the Smolny School for young ladies)," Shchyogolev's words to Fyodor in The Gift:
Моя супруга-подпруга, – рассказывал он в другой раз, – лет двадцать прожила с иудеем и обросла целым кагалом. Мне пришлось потратить немало усилий, чтобы вытравить этот дух. У Зинки (он попеременно, смотря по настроению, называл падчерицу то так, то Аидой) нет, слава Богу, ничего специфического, – посмотрели бы на ее кузину, – такая, знаете, жирная брюнеточка с усиками. Мне иногда даже приходит в башку мысль, – а что, если моя Марианна Николаевна, когда была мадам Мерц… Все-таки, ведь тянуло же ее к своим, – пускай она вам как-нибудь расскажет, как задыхалась в этой атмосфере, какие были родственнички – ой, Бозэ мой, – гвалт за столом, а она разливает чай: шутка ли сказать, – мать фрейлина, сама смолянка, а вот вышла за жида, – до сих пор не может объяснить, как это случилось: богат был, говорит, а я глупа, познакомились в Ницце, бежала с ним в Рим, – знаете, на вольном-то воздухе все казалось иначе, ну а когда потом попала в семейную обстановочку, поняла, что влипла".
“My better half,” he said on another occasion, “was for twenty years the wife of a kike and got mixed up with a whole rabble of Jew in-laws. I had to expend quite a bit of effort to get rid of that stink. Zina [he alternately called his stepdaughter either this or Aïda, depending on his mood], thank God, doesn’t have anything specific—you should see her cousin, one of these fat little brunettes, you know, with a fuzzy upperlip. In fact, it has occurred to me that my Marianna, when she was Madam Mertz, might have had other interests—one can’t help being drawn to one’s own people, you know. Let her tell you herself how she suffocated in that atmosphere, what relatives she acquired—oh, my Gott—all gabbling at table and she pouring out the tea. And to think that her mother was a lady-in-waiting of the Empress and that she herself had gone to the Smolny School for young ladies—and then she went and married a yid—to this very day she can’t explain how it happened: he was rich, she says, and she was stupid, they met in Nice, she eloped to Rome with him—in the open air, you know, it all looked different—well, but when afterwards the little clan closed upon her, she saw she was stuck.” (Chapter Three)
The noun shchyogol' rhymes with Gogol (a writer whose name means "goldeneye duck" and who was born on April 1, 1809). In Zhizn' Chernyshevskogo ("The Life of Chernyshevski"), Chapter Four of The Gift, Fyodor exclaims "Bednyi Gogol'! (Poor Gogol!)" three times:
Бедный Гоголь! Его возглас (как и пушкинский) "Русь!" охотно повторяется шестидесятниками, но уже для тройки нужны шоссейные дороги, ибо даже русская тоска стала утилитарной. Бедный Гоголь! Чтя семинариста в Надеждине (писавшем литературу через три "т"), Чернышевский находил, что влияние его на Гоголя было бы благотворней влияния Пушкина и сожалел, что Гоголь не знал таких вещей как принцип. Бедный Гоголь! Вот и отец Матвей, этот мрачный забавник, тоже заклинал его от Пушкина отречься...
Poor Gogol! His exclamation (like Pushkin’s) “Rus!” is willingly repeated by the men of the sixties, but now the troika needs paved highways, for even Russia’s toska (“yearning”) has become utilitarian. Poor Gogol! Esteeming the seminarist in the critic Nadezhdin (who used to write “literature” with three “t”s), Chernyshevski found that his influence on Gogol would have been more beneficial than Pushkin’s, and regretted that Gogol was not aware of such a thing as a principle. Poor Gogol! Why, that gloomy buffoon Father Matvey had also adjured him to renounce Pushkin….
The Gift begins with an allusion to a humorous poem by Pushkin. The novel's last paragraph is written to imitate the meter and rhymes scheme of a Eugene Onegin stanza:
Прощай же, книга! Для видений отсрочки смертной тоже нет. С колен поднимется Евгений, но удаляется поэт. И всё же слух не может сразу расстаться с музыкой, рассказу дать замереть... судьба сама ещё звенит, и для ума внимательного нет границы там, где поставил точку я: продлённый призрак бытия синеет за чертой страницы, как завтрашние облака, и не кончается строка.
Good-bye, my book! Like mortal eyes, imagined ones must close some day. Onegin from his knees will rise - but his creator strolls away. And yet the ear cannot right now part with the music and allow the tale to fade; the chords of fate itself continue to vibrate; and no obstruction for the sage exists where I have to put The End: the shadows of my world extend beyond the skyline of the page, blue as tomorrow's morning haze - nor does this terminate the phrase. (Chapter Five)