When Humbert Humbert (the narrator and main character in VN's novel Lolita, 1955) enters the kitchen, Lolita's eyes rise to meet his with a kind of celestial vapidity:
Because it supposedly tied up with her interest in dance and dramatics, I had permitted Lo to take piano lessons with a Miss Emperor (as we French scholars may conveniently call her) to whose blue-shuttered little white house a mile or so beyond Beardsley Lo would spin off twice a week. One Friday night toward the end of May (and a week or so after the very special rehearsal Lo had not had me attend) the telephone in my study, where I was in the act of mopping up Gustave’s - I mean Gaston’s - king’s side, rang and Miss Emperor asked if Lo was coming next Tuesday because she had missed last Tuesday’s and today’s lessons. I said she would by all meansand went on with the game. As the reader may well imagine, my faculties were now impaired, and a move or two later, with Gaston to play, I noticed through the film of my general distress that he could collect my queen; he noticed it too, but thinking it might be a trap on the part of his tricky opponent, he demurred for quite a minute, and puffed and wheezed, and shook his jowls, and even shot furtive glances at me, and made hesitating half-thrusts with his pudgily bunched fingers - dying to take that juicy queen and not daring - and all of a sudden he swooped down upon it (who knows if it did not teach him certain later audacities?), and I spent a dreary hour in achieving a draw. He finished his brandy and presently lumbered away, quite satisfied with this result (mon pauvre ami, je ne vous ai jamais revu et quoiqu’il y ait bien peu de chance que vous voyiez mon livre, permiettez-moi de vous dire que je vous serre la main bien cordialement, et que toutes mes fillettes vous saluent). I found Dolores Haze at the kitchen table, consuming a wedge of pie, with her eyes fixed on her script. They rose to meet mine with a kind of celestial vapidity. She remained singularly unruffled when confronted with my discovery, and said d’un petit air faussement contrit that she knew she was a very wicked kid, but simply had not been able to resist the enchantment, and had used up those music hours - O Reader, My Reader! - in a nearby public park rehearsing the magic forest scene with Mona. I said “fine” - and stalked to the telephone. Mona’s mother answered: “Oh yes, she’s in” and retreated with a mother’s neutral laugh of polite pleasure to shout off stage “Roy calling!” and the very next moment Mona rustled up, and forthwith, in a low monotonous not untender voice started berating Roy for something he had said or done and I interrupted her, and presently Mona was saying in her humblest, sexiest contralto, “yes, sir,” “surely, sir” “I am alone to blame, sir, in this unfortunate business,” (what elocution! what poise!) “honest, I feel very bad about it” - and so on and so forth as those little harlots say. (2.14)
The Uncelestial City (1930) is a collection of poetry by Humbert Wolfe (1885-1940), an Italian-born English poet who died on his 55th birthday (January 5, 1940). The Uncelestial City brings to mind Professor Unrat ("Professor Filth," 1905), a novel by Heinrich Mann (a Cerman writer, 1871-1950). A 1930 German musical comedy-drama film directed by Joseph von Sternberg (an Austrian-American filmmaker, 1894-1969), Der blaue Engel (The Blue Angel) was based on Heinrich Mann's novel Professor Unrat. In Sternberg's movie, Marlene Dietrich (a German-American film actress, 1901-1992) played Lola Lola, the headliner at the cabaret called The Blue Angel. Lolita was Lola in slacks:
She was Lo, plain Lo, in the morning, standing four feet ten in one sock. She was Lola in slacks. She was Dolly at school. She was Dolores on the dotted line. But in my arms she was always Lolita. (1.1)
Humbert Humbert describes Charlotte Haze (Lolita's mother) as "a weak solution of Marlene Dietrich:"
The front hall was graced with door chimes, a white-eyed wooden thingamabob of commercial Mexican origin, and that banal darling of the arty middle class, van Gogh’s “Arlsienne.” A door ajar to the right afforded a glimpse of a living room, with some more Mexican trash in a corner cabinet and a striped sofa along the wall. There was a staircase at the end of the hallway, and as I stood mopping my brow (only now did I realize how hot it had been out-of-doors) and staring, to stare at something, at an old gray tennis ball that lay on an oak chest, there came from the upper landing the contralto voice of Mrs. Haze, who leaning over the banisters inquired melodiously, “Is that Monsieur Humbert?” A bit of cigarette ash dropped from there in addition. Presently, the lady herselfsandals, maroon slacks, yellow silk blouse, squarish face, in that ordercame down the steps, her index finger still tapping upon her cigarette.
I think I had better describe her right away, to get it over with. The poor lady was in her middle thirties, she had a shiny forehead, plucked eyebrows and quite simple but not unattractive features of a type that may be defined as a weak solution of Marlene Dietrich. Patting her bronze-brown bun, she led me into the parlor and we talked for a minute about the McCoo fire and the privilege of living in Ramsdale. Her very wide-set sea-green eyes had a funny way of traveling all over you, carefully avoiding your own eyes. Her smile was but a quizzical jerk of one eyebrow; and uncoiling herself from the sofa as she talked, she kept making spasmodic dashes at three ashtrays and the near fender (where lay the brown core of an apple); whereupon she would sink back again, one leg folded under her. She was, obviously, one of those women whose polished words may reflect a book club or bridge club, or any other deadly conventionality, but never her soul; women who are completely devoid of humor; women utterly indifferent at heart to the dozen or so possible subjects of a parlor conversation, but very particular about the rules of such conversations, through the sunny cellophane of which not very appetizing frustrations can be readily distinguished. I was perfectly aware that if by any wild chance I became her lodger, she would methodically proceed to do in regard to me what taking a lodger probably meant to her all along, and I would again be enmeshed in one of those tedious affairs I knew so well. (1.10)
Heinrich Mann is the author of the Foreword to Hitlers „Mein Kampf". Dichtung und Wahrheit (Paris, 1936), a book by Manuel Humbert (pseudonym of Kurt Michael Caro, a German publicist, 1905-79). In Mein Kampf (1925) Adolf Hitler (an Austrian-born German politician who was the dictator of Germany during the Nazi era, 1933-1945) explains his racist worldview, idealizing racial purity and racial struggle. According to Humbert Humbert, his father was "a salad of racial genes:"
I was born in 1910, in Paris. My father was a gentle, easy-going person, a salad of racial genes: a Swiss citizen, of mixed French and Austrian descent, with a dash of the Danube in his veins. I am going to pass around in a minute some lovely, glossy-blue picture-postcards. He owned a luxurious hotel on the Riviera. His father and two grandfathers had sold wine, jewels and silk, respectively. At thirty he married an English girl, daughter of Jerome Dunn, the alpinist, and granddaughter of two Dorset parsons, experts in obscure subjects - paleopedology and Aeolian harps, respectively. My very photogenic mother died in a freak accident (picnic, lightning) when I was three, and, save for a pocket of warmth in the darkest past, nothing of her subsists within the hollows and dells of memory, over which, if you can still stand my style (I am writing under observation), the sun of my infancy had set: surely, you all know those redolent remnants of day suspended, with the midges, about some hedge in bloom or suddenly entered and traversed by the rambler, at the bottom of a hill, in the summer dusk; a furry warmth, golden midges. (1.2)
Describing his first road trip with Lolita across the USA, Humbert mentions the Mann Act (also known as the White-Slave Traffic Act of 1910):
“My chère Dolores! I want to protect you, dear, from all the horrors that happen to little girls in coal sheds and alley ways, and alas, comme vous le savez trop bien, ma gentille, in the blueberry woods during the bluest of summers. Through thick and thin I will still stay your guardian, and if you are good, I hope a court may legalize that guardianship before long. Let us, however, forget, Dolores Haze, so-called legal terminology, terminology that accepts as rational the term ‘lewd and lascivious cohabitation.’ I am not a criminal sexual psychopath taking indecent liberties with a child. The rapist was Charlie Holmes; I am the therapist – a matter of nice spacing in the way of distinction. I am your daddum, Lo. Look, I’ve a learned book here about young girls. Look, darling, what it says. I quote: the normal girl - normal, mark you – the normal girl is usually extremely anxious to please her father. She feels in him the forerunner of the desired elusive male (‘elusive’ is good, by Polonius!). The wise mother (and your poor mother would have been wise, had she lived) will encourage a companionship between father and daughter, realizing – excuse the corny style – that the girl forms her ideals of romance and of men from her association with her father. Now, what association does this cheery book mean – and recommend? I quote again: Among Sicilians sexual relations between a father and his daughter are accepted as a matter of course, and the girl who participates in such relationship is not looked upon with disapproval by the society of which she is part. I’m a great admirer of Sicilians, fine athletes, fine musicians, fine upright people, Lo, and great lovers. But let’s not digress. Only the other day we read in the newspapers some bunkum about a middle-aged morals offender who pleaded guilty to the violation of the Mann Act and to transporting a nine-year-old girl across state lines for immoral purposes, whatever these are. Dolores darling! You are not nine but almost thirteen, and I would not advise you to consider yourself my cross-country slave, and I deplore the Mann Act as lending itself to a dreadful pun, the revenge that the Gods of Semantics take against tight-zippered Philistines. I am your father, and I am speaking English, and I love you." (2.1)
The full title of Heinrich Mann's novel is Professor Unrat, oder Das Ende eines Tyrannen ("Professor Filth, or the End of a Tyrant"). In his book Ogon' i dym ("Fire and Smoke," 1922) Mark Aldanov (a Russian writer, 1886-1957) points out that Friedrich Schiller (a German playwright, poet, philosopher, and historian, 1759-1805) wrote under the motto in tyrannos (against tyrants):
И даже Шиллер, отнюдь не объективный писатель, энтузиаст свободы, гражданин французской республики, получивший это почетное звание от революционеров, которые, разумеется, в глаза не видали его произведений, но что-то слышали о немецком публицисте Жилле [В "Монитере" 1792 г., где было напечатано постановление о даровании Шиллеру французского гражданства, он назван Жиллерсом; Ролан исправил ошибку в препроводительном письме и назвал автора "Разбойников" "славным германским публицистом Жиллем"], писавшем под девизом in tyrannos, -- даже Шиллер высказывал о Революции резко отрицательные суждения -- когда власть принадлежала революционерам.
Mrs. Richard F. Schiller is Lolita's married name. According to John Ray, Jr. (the author of the Foreword to Humbert's manuscript), Mrs. “Richard F. Schiller” died in childbed, giving birth to a stillborn girl, on Christmas Day 1952, in Gray Star, a settlement in the remotest Northwest:
For the benefit of old-fashioned readers who wish to follow the destinies of “real” people beyond the “true” story, a few details may be given as received from Mr. “Windmuller,” of “Ramsdale,” who desires his identity suppressed so that “the long shadows of this sorry and sordid business” should not reach the community to which he is proud to belong. His daughter, “Louise,” is by now a college sophomore. “Mona Dahl” is a student in Paris. “Rita” has recently married the proprietor of a hotel in Florida. Mrs. “Richard F. Schiller” died in childbed, giving birth to a stillborn girl, on Christmas Day 1952, in Gray Star, a settlement in the remotest Northwest. ‘Vivian Darkbloom’ has written a biography, ‘My Cue,’ to be published shortly, and critics who have perused the manuscript call it her best book. The caretakers of the various cemeteries involved report that no ghosts walk.
"The capital town of the book," Gray Star makes one think of Traité de mécanique céleste ("Treatise of celestial mechanics," 1799-1825), a five-volume treatise by Pierre-Simon, Marquis de Laplace (a French astronomer and mathematician, 1749-1827). In Ul'mskaya noch': filosofiya sluchaya (Ulm Night: the Philosophy of Chance, 1953) Mark Aldanov says that Laplace called probability theory "the most wonderful of sciences:"
А. - Теория вероятностей, быть может, одна из самых замечательных наук; Лаплас называл ее даже самой замечательной. Но у нее есть странные особенности. Одна из них заключается в том, что нет вполне удовлетворительных определений ее основных понятий, - по крайней мере определений философских. По существу ведь "случай" (как и "вероятность") основное понятие этой науки. Паскаль, один из главных ее создателей, назвал ее "геометрией случая". Напрасно было бы, однако, искать точного определения этого понятия в трудах ее классиков; по крайней мере, я такого не нашел ни у Паскаля, ни у Кондорсе, ни у Лапласа, ни даже (это говорю с ограничением) у Курно. Чебышев в своей замечательной по глубине работе, почему-то иногда замалчиваемой точно умышленно, не произносит слова "случай". Очень плохие определения этого понятия есть у философов, никогда теорией вероятностей не занимавшихся. "Мы называем случайными такие события, неожиданное свершение которых представляется нам самопроизвольным ("spontan`") и как бы излишним, т. е. Не вызванным настоятельной необходимостью", - говорит Ридингер. "Факты, которые мы не можем связать посредством причинности с другими точно определенными фактами, вызывают у нас ощущение случая", - говорит де Монтессю. Случайность "везде нарушает закон вещей, преобладающее, правильное", - говорит Адольф Лассон. Даже по форме это не определения. А по существу они, конечно, не определяют ровно ничего. Что такое "самопроизвольность" в событиях? Какие события надо считать вызванными именно настоятельной необходимостью? Как следует понимать "закон вещей"? Названные авторы пытаются определить неясное понятие понятиями еще более неясными. К тому же, если мы сегодня не можем связать двух событий между собой, то, быть может, это будет сделано завтра: случай не может быть понятием временным. Если же такую возможность предположить, то очень легко прийти к полному отрицанию случая. Многие ученые, не желающие отступать от абсолютного детерминизма (который, как им кажется, подрывается идеей случая), действительно случай и отрицают. Лаплас и Кетле, независимо один от другого, высказали почти в одних и тех же словах мысль: "Случай есть только псевдоним незнания". В действительности это изречение принадлежит Боссюэту: "Не будем больше говорить ни о случае, ни о счастье (Fortune), или же будем о них говорить как о названии, которым мы прикрываем наше невежество. То, что есть случай для нашего слабого (incertain) суждения, есть принятое намерение в совете высшем, в том вечном совете, куда входят в одном порядке все причины и все следствия". Перевожу опять очень нехорошо, нет ничего труднее, чем переводить Боссюэта. Но мысль я передаю во всяком случае правильно, и это, вероятно, единственное, в чем Боссюэт сходится с многими материалистами. В теории вероятностей есть одно уравнение, называющееся formule du hasard, но в философском смысле оно ничего не дает. Из математиков лучше других определил случай Пуассон: "Под случаем (hasard) надо разуметь совокупность причин, способствующих осуществлению события и не оказывающих влияния на размер его вероятности, т. е. На отношение числа случаев (cas), благоприятных его осуществлению, к общему числу возможных случаев". По необходимости употребляю одно слово "случай" для перевода французских слов "hasard" и "cas". Это определение тоже не может быть названо удовлетворительным, так как оно у Пуассона, в связи с его общим пониманием причинности, устанавливает какое-то различие между "настоящими" причинами явления и причинами, которые только "способствуют" (concourent) его осуществлению. Многие определения случая основаны на неправильном разделении между "известными и постоянными факторами события" и "факторами неизвестными, меняющимися". Чубер и называет первые "причинами", а вторые "случаем". Между тем "известность" и "неизвестность" опять-таки всегда имеют лишь временный характер; а "постоянство" никакой роли тут не играет: солнце встает и заходит каждый день, тогда как землетрясения или извержения вулканов бывают непостоянно; однако, у нас не больше оснований считать извержения и землетрясения явлением "случайным", чем считать таким явлением восход и заход солнца. Поэтому и определения Чубера я никак принять не могу. В сущности близок к его позиции и Мах, рассматривающий случай, как "скрытую правильность" и сводящий его к "обстоятельствам, которые нам неизвестны, и на которые мы не можем оказать влияния". (II. Dialogue about Chance and Probability Theory)
As pointed out by Aldanov, the first philosophical objections against probability theory were made in the 18th century by d'Alembert:
А. - Здравый смысл говорит также, что через одну точку можно провести на плоскости только одну линию, параллельную данной прямой. Быть может, теория вероятностей еще ждет своего Лобачевского. Первые философские возражения были против нее сделаны еще в 18-ом столетии, повторяю, д'Аламбером. Его скептические замечания вызвали против него резкие и даже грубые нападки. "Некоторые большие геометры, - пишет он сам, - признали мои сомнения заслуживающими внимания. Другие большие геометры нашли их абсурдными, - зачем смягчать употребленные ими выражения?". Я не мог установить, кого д'Аламбер разумел под первыми "большими геометрами". К вторым же принадлежал Даниель Бернулли, который отозвался об его соображениях даже в еще более сильных выражениях ("ridicule"). К чему сводилась критика д'Аламбера? Он указал на разницу между математически-возможным и физически-возможным. Математически совершенно возможно, что, в игре в чет и нечет, чет выпадет подряд сто или тысячу раз, а нечет не выпадет ни разу. Однако, этого физически быть не может. Собственно, полагалось бы дать доказательство физической невозможности этого; д'Аламбер привел лишь аналогию: "Можно дать только следующую ее причину: не бывает в природе, чтобы эффект был всегда и неизменно один и тот же, как нет в природе сходства между всеми людьми, между всеми деревьями". Мы опять тут видим, как опыт или наблюдение легко меняются местами с математической дедукцией в проблемах теории вероятностей. Примером могла бы быть и так называемая "Петербургская проблема", чрезвычайно занимавшая математиков восемнадцатого века. Математически было бы совершенно возможно, чтобы, при игре Павла с Петром, с такими-то правилами о ставках (не буду утомлять вас подробностями), Павел выиграл бесконечное число раз и выигранная им сумма превысила всякую данную величину. Петербургские и иностранные математики долго бились над этой проблемой; с философской точки зрения она собственно не разрешена и до сих пор. Один из ученых даже договорился до такого довода: такая возможность при игре Павла с Петром исключается, так как состояние Петра, как бы богат он ни был, все же имеет пределы; он не мог бы проиграть больше того, что у него было! - По свойству человеческой природы, мы легче воспринимаем не математические, а физическую возможность и невозможность. Если в рулетке, скажем, номер 22 выпадет пять раз подряд, то верно ни один игрок не поставит на него в шестой, хотя математически он может так же легко выпасть снова, как может выпасть какой угодно иной номер. В романе капитана Марриетта "Простак Питер", во время морского сражения ядро пробивает дыру в палубе враждебного судна. Находящийся на этом судне молодой моряк уткнул в эту дыру голову, "ибо, по вычислениям профессора Иннмана, есть 32,647 с десятыми шансов против того, чтобы в ту же дыру попало еще второе ядро". Я не читал этого романа, но нашел упоминание о моряке и ядре в книге доктора Левинсона. Конечно, профессор Иннман никаких таких "вычислений" сделать не мог - и не только потому, что никогда не существовал. Но не-ученому человеку вы в подобном случае и не вдолбили бы в голову, что второе ядро может с одинаковой математической вероятностью угодить и в эту дыру, и в любую другую точку судна. Это шутка романиста. Возможна, однако, гораздо более серьезная философская критика теории вероятностей. Вероятное, правдоподобное предполагает существование верного, правды. Но если правда сама основывается на теории вероятностей, то получается внутреннее противоречие или заколдованный круг. То, что относится ко всем научным законам, должно ведь относиться и к закону больших чисел. "Случай есть нечто стоящее вне законов". Тогда не ищите закона для случая. "Случай есть псевдоним нашего незнания"? Какая же у незнания может быть теория? Основной закон Бернулли висел в воздухе до того, как Чебышев дал ему чисто-математическое доказательство. Из десяти принципов Лапласа, из которых я привел лишь один первый (основной принцип всей теории), лишь немногие, никак, например, не третий и четвертый (тоже основной и чрезвычайно важный), выдержали бы строгий и критический экзамен. Теория вероятностей могла бы откровенно это признать (но не признала), и это нимало не уменьшило бы ее огромного значения, как новые геометрии не уменьшили значения геометрии Эвклида, - она ведь осталась полезнейшей и необходимейшей из геометрий. Так и теория вероятностей оказывает человечеству очень большие услуги, хотя и не в тех областях, к которым ее пытались применить Кондорсе, Лаплас и Пуассон. Очень высока и ее внутренняя ценность, не уступающая ценности учений Лобачевского и Гильберта. Главная же ее заслуга в том, что она до сих пор - самая мощная, самая общая и самая успешная попытка человеческой мысли ограничить роль случая во многих областях познавательного. Это должен был с особенной ясностью чувствовать Паскаль. Бессмертная книга "Мыслей" вся насквозь проникнута "метафизическим ужасом" перед мощью Случая с большой буквы. Это, конечно, не имеет отношения к его соображениям о задаче де Мере: трик-трак метафизического ужаса вызывать ни у кого не мог. У людей же 18-го века, вместо метафизики, столь им ненавистной, было просто глубокое сознание того, что надо бы свести случай к минимуму, надо, чтобы и войн не было, и чтобы невинных людей не отправляли на казнь. Когда Кондорсе в последние недели жизни, скрываясь от властей, ожидая каждый час ареста и казни, писал "Esquisse d'un tableau historique des progrès de l'esprit humain", со всей прежней трогательной и непонятной верой в близкое торжество Разума, он верно и думать забыл о своей книге по теории вероятностей. Но если бы о ней вспомнил, то, конечно, пришел бы к выводу, что оба эти его труда, столь несходные по форме, исходили из одних и тех же душевных настроений и служили одной и той же цели. От этой веры 18-го века наука, конечно, отошла. Она и в детерминизме теперь уверена не очень твердо. (II. Dialogue about Chance and Probability Theory)
A French mathematician, mechanician, physicist, philosopher, and music theorist, Jean Le Rond d'Alembert was born on November 16, 1717. According to John Ray, Jr., Humbert Humbert had died in legal captivity, of coronary thrombosis, on November 16, 1952, a few days before his trial was scheduled to start.