According to Humbert Humbert (the narrator and main character in VN’s novel Lolita, 1955), his father had a dash of the Danube in his veins:
I was born in 1910, in Paris. My father was a gentle, easy-going person, a salad of racial genes: a Swiss citizen, of mixed French and Austrian descent, with a dash of the Danube in his veins. I am going to pass around in a minute some lovely, glossy-blue picture-postcards. He owned a luxurious hotel on the Riviera. His father and two grandfathers had sold wine, jewels and silk, respectively. At thirty he married an English girl, daughter of Jerome Dunn, the alpinist, and granddaughter of two Dorset parsons, experts in obscure subjects - paleopedology and Aeolian harps, respectively. My very photogenic mother died in a freak accident (picnic, lightning) when I was three, and, save for a pocket of warmth in the darkest past, nothing of her subsists within the hollows and dells of memory, over which, if you can still stand my style (I am writing under observation), the sun of my infancy had set: surely, you all know those redolent remnants of day suspended, with the midges, about some hedge in bloom or suddenly entered and traversed by the rambler, at the bottom of a hill, in the summer dusk; a furry warmth, golden midges. (1.2)
In the Russian Lolita (1967) VN renders "a dash of the Danube in his veins" as s Dunayskoy prozhilkoy:
Я родился в 1910-ом году, в Париже. Мой отец отличался мягкостью сердца, легкостью нрава – и целым винегретом из генов: был швейцарский гражданин, полу француз-полуавстриец, с Дунайской прожилкой. Я сейчас раздам несколько прелестных, глянцевито-голубых открыток.
Ему принадлежала роскошная гостиница на Ривьере. Его отец и оба деда торговали вином, бриллиантами и шелками (распределяйте сами). В тридцать лет он женился на англичанке, дочке альпиниста Джерома Дунна, внучке двух Дорсетских пасторов, экспертом по замысловатым предметам: палеопедологии, и Эоловым арфам (распределяйте сами). Обстоятельства и причина смерти моей весьма фотогеничной матери были довольно оригинальные (пикник, молния); мне же было тогда всего три года, и кроме какого-то теплого тупика в темнейшем прошлом у меня ничего от нее не осталось в котловинах и впадинах памяти, за которыми – если вы еще в силах выносить мой слог (пишу под надзором) – садится солнце моего младенчества: всем вам, наверное, знакомы эти благоуханные остатки дня, которые повисают вместе с мошкарой над какой-нибудь цветущей изгородью, и в которые вдруг попадаешь на прогулке, проходишь сквозь них, у подножья холма, в летних сумерках – глухая теплынь, золотистые мошки.
In Ilf and Petrov's novel Zolotoy telyonok ("The Little Golden Calf," 1931) Ostap Bender recommends himself to Perikl Femidi (Zosya Sinitski's husband, "Mr. Pericles Themis") as Bender-Zadunayski:
Они спустились вниз по трем ступенькам. В глубине учебно-показательного комбината под зеленой кровлей пальмы сидел черноглазый молодой человек и с достоинством смотрел в обеденную карточку.
— Перикл! — еще издали закричала Зося. — Я тебе купила носки с двойной пяткой. Познакомьтесь. Это Фемиди.
— Фемиди, — сказал молодой человек, сердечно пожимая руку Остапа.
— Бендер-Задунайский, — грубо ответил великий комбинатор, сразу сообразив, что опоздал на праздник любви и что носки с двойной пяткой-это не просто продукция какой-то кооперативной артели лжеинвалидов, а некий символ счастливого брака, узаконенного загсом.
— Как! Разве вы еще и Задунайский? — весело спросила Зося.
— Да, Задунайский. Ведь вы тоже уже не только Синицкая? Судя по носкам…
— Я — Синицкая-Фемиди.
— Уже двадцать семь дней, — заметил молодой человек, потирая руки.
— Мне нравится ваш муж, — сказал рыцарь, лишенный наследства.
— Мне самой нравится, — ответила Зося запальчиво. (Chapter XXXV)
In Ilf and Petrov's novel Dvenadtsat' stuliev (The Twelve Chairs, 1928) Ostap Bender (whose father was a Turkish subject) calls himself "Ostap-Suleyman-Berta-Maria-Bender-Bey." Berta brings to mind Berta Bol'shaya-Noga, as in his Perevod inostrannykh terminov ("The Translation of Foreign Terms") appended to the Russian Lolita VN renders Berthe au Grand Pied (Bertrada of Laon, the wife of Pepin the Short and the mother of Charlemagne):
Как писали авторы почище моего: "Читатель легко может вообразить..." и так далее. Впрочем, я, пожалуй, подтолкну пинком в зад это хваленое воображение. Я знал, что влюбился в Лолиту навеки; но я знал и то, что она не навеки останется Лолитой: 1-го января ей стукнет тринадцать лет. Года через два она перестанет быть нимфеткой и превратится в "молодую девушку", а там в "колледжгерл" - т. е. "студентку - гаже чего трудно что-нибудь придумать. Слово "навеки" относилось только к моей страсти, только к той Лолите, которая незыблемо отражалась в моей крови. Лолиту же, подвздошные косточки которой еще не раздались, Лолиту доступную сегодня моему осязанию и обонянию, моему слуху и зрению, Лолиту резкоголосую и блестяще-русую, с подровненными спереди и волнистыми с боков, а сзади локонами свисающими волосами, Лолиту, у которой шейка была такая горячая и липкая, а лексикончик такой вульгарный - "отвратно", "превкусно", "первый сорт", "типчик", "дрипчик" - эту Лолиту, мою Лолиту бедный Катулл должен был потерять навеки.
Как же в таком случае мне прожить без нее два месяца - летних, бессонных? Целых два месяца, изъятых из двух оставшихся годиков нимфетства! Может быть - думал я - переодеться мне мрачной, старомодной девицей, нескладной мадемуазель Гумберт, да разбить свою палатку около лагеря "Ку" в надежде, что его рыжие от солнца нимфетки затараторят: "Ах, давайте примем к себе в общежитие эту беженку с глубоким голосом!", - да и потащут к своему костру грустную, робко улыбающуюся Berthe au Grand Pied. Берта разделит койку с Долорес Гейз!
15. Берта Большая-Нога (мать Карла Великого).
As greater authors than I have put it: “Let readers imagine” etc. On second thought, I may as well give those imaginations a kick in the pants. I knew I had fallen in love with Lolita forever; but I also knew she would not be forever Lolita. She would be thirteen on January 1. In two years or so she would cease being a nymphet and would turn into a “young girl,” and then, into a “college girl” - that horror of horrors. The word “forever” referred only to my own passion, to the eternal Lolita as reflected in my blood. The Lolita whose iliac crests had not yet flared, the Lolita that today I could touch and smell and hear and see, the Lolita of the strident voice and rich brown hair - of the bangs and the swirls and the sides and the curls at the back, and the sticky hot neck, and the vulgar vocabulary ”revolting,” “super,” “luscious,” “goon,” “drip” - that Lolita, my Lolita, poor Catullus would lose forever. So how could I afford not to see her for two months of summer insomnias? Two whole months out of the two years of her remaining nymphage! Should I disguise myself as a somber old-fashioned girl, gawky Mlle Humbert, and put up my tent on the outskirts of Camp Q, in the hope that its russet nymphets would clamor: “Let us adopt that deep-voiced D. P.,” and drag the said, shyly smiling Berthe au Grand Pied to their rustic hearth. Berthe will sleep with Dolores Haze! (1.15)
Davayte primem k sebe v obshchezhitie ("Let's adopt in our company") in the Russian Lolita brings to mind obshchezhitie imeni monakha Bertolda Shvartsa ("The Brother Berthold Schwarz Hostel"), as in The Twelve Chairs Ostap Bender calls the hostel for chemistry stidents:
— Что это за дом? — спросил Ипполит Матвеевич. Остап посмотрел на розовый домик с мезонином и ответил:
— Общежитие студентов-химиков, имени монаха Бертольда Шварца.
— Неужели монаха?
— Ну, пошутил, пошутил. Имени товарища Семашко.
"What building is that?" Ippolit Matveyevich asked.
Ostap looked at the pink house with a projecting attic and answered:
"The Brother Berthold Schwartz Hostel for chemistry students."
"Was he really a monk?"
"No, no I'm only joking. It's the Semashko hostel." (Chapter 16)
Humbert's and Lolita's landlord at Beardsley, Professor Chem teaches chemistry at Beardsley College:
When, through decorations of light and shade, we drove to 14 Thayer Street, a grave little lad met us with the keys and a note from Gaston who had rented the house for us. My Lo, without granting her new surroundings one glance, unseeingly turned on the radio to which instinct led her and lay down on the living room sofa with a batch of old magazines which in the same precise and blind manner she landed by dipping her hand into the nether anatomy of a lamp table.
I really did not mind where to dwell provided I could lock my Lolita up somewhere; but I had, I suppose, in the course of my correspondence with vague Gaston, vaguely visualized a house of ivied brick. Actually the place bore a dejected resemblance to the Haze home (a mere 400 miles distant): it was the same sort of dull gray frame affair with a shingled roof and dull green drill awnings; and the rooms, though smaller and furnished in a more consistent plush-and-plate style, were arranged in much the same order. My study turned out to be, however, a much larger room, lined from floor to ceiling with some two thousand books on chemistry which my landlord (on sabbatical leave for the time being) taught at Beardsley College. (2.4)