Describing IPH (a lay Institute of Preparation for the Hereafter) in Canto Three of his poem, John Shade (the poet in VN's novel Pale Fire, 1962) mentions a medium who smuggled in pale jellies and a floating mandolin:
Among our auditors were a young priest
And an old Communist. Iph could at least
Compete with churches and the party line.
In later years it started to decline:
Buddhism took root. A medium smuggled in
Pale jellies and a floating mandolin.
Fra Karamazov, mumbling his inept
All is allowed, into some classes crept;
And to fulfill the fish wish of the womb,
A school of Freudians headed for the tomb. (ll. 635-644)
A floating mandolin smuggled in by a medium brings to mind a floating guitar at a séance (unfortunately, this interesting Elberfeld episode was omitted from the English version of VS's book on Helena Blavatsky) described by Vsevolod Solovyov in Sovremennaya zhritsa Izidy ("A Modern Priestess of Isis," 1892):
Не знаю — насколько Гебгард-отец был искренно увлечён теософией, но держался он за неё крепко, так как она ему, человеку, несомненно страдавшему честолюбием, давала некоторое положение. Богатый фабрикант шёлковых и иных материй, он оказывался неудовлетворённым той средой, к которой принадлежал по рождению и по своей деятельности. Ему хотелось играть роль среди иного, более интеллигентного общества.
Блаватская давала ему эту возможность с той минуты, как его дом превратился во временную «главную квартиру» теософии. В своей гостиной и столовой он с нескрываемой, детски нескрываемой радостью видел интересных иностранцев и иностранок. Когда раздавался звонок к обеду, он, расфранчённый и с ленточкой персидского ордена в петлице, предлагал руку фрейлине А. и открывал шествие в столовую. За обедом он считал своею обязанностью занимать гостей и рассказывал то по-немецки, то на ломаном французском языке довольно пошлые анекдоты, ничуть не сомневаясь в их остроумии.
Его жена, особа приличная и скромная, поразила меня (тогда это было для меня ещё внове) своим отношением к «madame»: она целовала у неё руку и исполняла при ней все обязанности горничной. «Madame», больная и раздражительная, иной раз на неё даже покрикивала.
Рудольф Гебгард мне памятен тем, что был весьма искусный фокусник. Он купил у какого-то «профессора белой и чёрной магии» секреты и сделал для нас «тёмный» сеанс, на котором весьма удачно и отчётливо подражал медиумическим явлениям.
Над нашими головами летал и звонил колокольчик, летала и звучала гитара, какие-то руки прикасались к нам, потом Рудольфа связывали и припечатывали, а через минуту он оказывался освобождённым от этих своих уз и так далее.
Блаватская при этом разражалась насмешками над спиритами и, на мои замечания, что ведь сама она была спириткой, клялась, что никогда ею не была и что это всё на неё выдумали «обожатели скорлуп», то есть спириты. (Chapter XI)