The surname of the protagonist of VN's first novel Mashenka ("Mary," 1926), Lev Glebovich Ganin, seems to hint at Ganina Yama (Ganya's Pit). After the execution of the imperial Russian family on July 17, 1918, in the basement of the Ipatiev House in Yekaterinburg (a city on the Iset River between the Volga-Ural region and Siberia), the bodies were secretly transported to Ganina Yama (Ganya's Pit) in the woods near the city and thrown into the pit. The characters in Mary include the dancers Kolin and Gornotsvetov (a gay couple who live in Frau Dorn's Berlin boarding house). Kolya being a common diminutive of the given name Nikolay, the surname Kolin seems to hint at Nicholas II (the tsar who was called Nicky by his family and close friends, including Mathilde Kschessinska, the prima ballerina who became the Tsesarevich's mistress, 1872-1971). Gornotsvetov makes one think of gornostay, the Russian name of stoat or ermine (Mustela erminea), the animal whose fur is used for royal mantles. In Gornotsvetov, there is tsvet (bloom, flower; color). In VN's novel, Ganin compares Alfyorov (Mashenka's husband, the mathematician) to tsifra (a figure), and Mashenka to tsvetok (a flower):
-- Вы не математик, Антон Сергеич, -- суетливо продолжал Алферов.-- А я на числах, как на качелях, всю жизнь прокачался. Бывало, говорил жене: раз я математик, ты мать-и-мачеха.
Горноцветов и Колин залились тонким смехом. Госпожа Дорн вздрогнула, испуганно посмотрела на обоих.
-- Одним словом: цифра и цветок,-- холодно сказал Ганин.
Только Клара улыбнулась. Ганин стал наливать себе воды, все смотрели на его движенье.
-- Да, вы правы, нежнейший цветок,-- протяжно сказал Алфёров, окинув соседа своим блестящим, рассеянным взглядом. -- Прямо чудо, как она пережила эти годы ужаса. Я вот уверен, что она приедет сюда цветущая, веселая... Вы -- поэт, Антон Сергеевич, опишите-ка такую штуку,-- как женственность, прекрасная русская женственность, сильнее всякой революции, переживает все,-- невзгоды, террор...
‘You’re not a mathematician, Anton Sergeyevich,’ Alfyorov went on fussily, ‘but I’ve been swinging on that trapeze all my life. I once used to say to my wife that if I’m a “summer” you’re surely a spring cinquefoil —’
Gornotsvetov and Kolin dissolved in mannered mirth. Frau Dorn gave a start and looked at them both in fright.
‘In short, a flower and a figure,’ said Ganin drily. Only Klara smiled. Ganin started pouring himself some water, his action watched by all the others.
‘Yes, you’re right, a most fragile flower,’ drawled Alfyorov, turning his bright, vacant look onto his neighbor. ‘It’s an absolute miracle how she survived those seven years of horror. And I’m sure that when she arrives she’ll be gay and blooming. You’re a poet, Anton Sergeyevich; you ought to write something about it — about how womanhood, lovely Russian womanhood, is stronger than any revolution and can survive it all — adversity, terror —’ (Chapter II)
Ganin's name and patronymic, Lev Glebovich, seems to combine Leo Tolstoy, the author of Vlast' t'my ("The Power of Darkness," 1887), a play, with Gleb Uspenski, the author of Vlast' zemli ("The Power of the Land," 1882), a collection of sketches. The old poet in Mary, Podtyagin brings to mind Potugin, a character in Turgenev's novel Dym ("Smoke," 1867). Dr. Dorn is a character in Anton Chekhov's play Chayka ("The Seagull," 1896). Podtyagin's name and patronymic, Anton Sergeyevich, combines Chekhov with Pushkin. In Apollon Maykov's narrative long poem Mashenka (1846), the heroine is the daughter of Vasiliy Tikhonych Krupa, a petty official:
Жил на Песках один чиновник.
Звали его Василий Тихоныч Крупа.
Жил тихо он. В дому лишь принимали
По праздникам с святой водой попа;
А братии своей мелкочиновной
Он никогда почти не приглашал,
Хоть знали все, что службой безгреховной
Он тысячу рублишек получал,
Да дом имел, дочь в пансионе даром,
Так "скуп старик" - все говорили с жаром. (I)
Maria Vasilievna Krupa makes one think of Nadezhda Konstantinovna Krupskaya (Lenin's wife). Btw., the terrible Ganina Yama brings to mind Ganya (Gavrila Ardalionovich) Ivolgin, a character in Fyodor Dostoevski's novel The Idiot (1869). The surname Ivolgin comes from ivolga (oriole), a bird mentioned in Mashenka. In his poem Zabludivshiysya tramvay ("The Lost Streetcar") composed on December 29-30, 1919, and included in Ognennyi stolp ("The Column of Fire," 1921) Nikolay Gumilyov (a Russian poet who was executed by a Bolshevik firing squad on the night of August 25, 1921) addresses a girl named Mashenka:
Шел я по улице незнакомой
И вдруг услышал вороний грай,
И звоны лютни, и дальние громы,
Передо мною летел трамвай.
Как я вскочил на его подножку,
Было загадкою для меня,
В воздухе огненную дорожку
Он оставлял и при свете дня.
Мчался он бурей темной, крылатой,
Он заблудился в бездне времен…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон.
Поздно. Уж мы обогнули стену,
Мы проскочили сквозь рощу пальм,
Через Неву, через Нил и Сену
Мы прогремели по трем мостам.
И, промелькнув у оконной рамы,
Бросил нам вслед пытливый взгляд
Нищий старик, — конечно тот самый,
Что умер в Бейруте год назад.
Где я? Так томно и так тревожно
Сердце мое стучит в ответ:
Видишь вокзал, на котором можно
В Индию Духа купить билет?
Вывеска… кровью налитые буквы
Гласят — зеленная, — знаю, тут
Вместо капусты и вместо брюквы
Мертвые головы продают.
В красной рубашке, с лицом, как вымя,
Голову срезал палач и мне,
Она лежала вместе с другими
Здесь, в ящике скользком, на самом дне.
А в переулке забор дощатый,
Дом в три окна и серый газон…
Остановите, вагоновожатый,
Остановите сейчас вагон!
Машенька, ты здесь жила и пела,
Мне, жениху, ковер ткала,
Где же теперь твой голос и тело,
Может ли быть, что ты умерла!
Как ты стонала в своей светлице,
Я же с напудренною косой
Шел представляться Императрице
И не увиделся вновь с тобой.
Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.
И сразу ветер знакомый и сладкий,
И за мостом летит на меня
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.
Верной твердынею православья
Врезан Исакий в вышине,
Там отслужу молебен о здравьи
Машеньки и панихиду по мне.
И всё ж навеки сердце угрюмо,
И трудно дышать, и больно жить…
Машенька, я никогда не думал,
Что можно так любить и грустить.
I was walking along the street as a stranger
And suddenly heard the cawing of crows.
The playing of lutes and distant thunder...
Before me a rushing streetcar arose.
How I managed to jump on the step as it passed me
Has remained a riddle to this day,
For it left a path in the air that was flaming
Even in daylight as it went its way.
It rushed like a storm that was dark and wingéd,
Lost in the depths of time somehow.
Stop the streetcar! Stop, stop, driver!
Stop the streetcar! Stop right now!
Too late. We had passed the wall already,
Slipped through the grove where the palm trees toss.
The Neva, the Nile, the Seine beneath us.
Three bridges we thundered across.
The face of an old beggar flashed past the window.
And his glance studied us, following us from the rear...
The same man, of course, the very same beggar,
Who died in Beirut sometime last year.
Where am I? My heart beats in replying
(Filled with a languor and care past control).
Do you see a station in which one can purchase
A ticket to the India of the soul?
Signboard... And the vegetable shop letters
Are painted with blood. I know here instead
Of cabbages, instead of rutabagas,
They sell only heads that are dead.
A man in a red shirt, face like an udder.
Cuts my head off too on the blocks.
It is lying together with the others
On the very bottom in a slippery box.
And there is a board fence in the alley,
A house with three windows and a lawn grown gray.
Stop the streetcar! Stop, stop, driver!
Stop the streetcar right away!
Now, Mashenka, you lived and sang here.
Wove carpets for me, the man you would wed.
Where now then is your voice and body?
Is it conceivable you are dead?
How you cried in your room so tiny!
And I in a powdered wig at the door
Was going to be presented to the Empress.
And I never saw you anymore.
I understand it now: Our freedom
Is only a light striking us from out-there.
People and spirits stand at the entrance
To a zoological garden of planets somewhere.
The sweet and familiar wind comes swiftly —
And across the bridge toward me full force
Flies the iron-gloved hand of the rider
— And two hoofs of his rearing horse.
The faithful fortress of orthodoxy,
Saint Isaac’s, rises heavenly.
There I’ll say a prayer for the health of
Mashenka and a simple ‘Rest in peace’ for me.
To breathe is hard; to live is painful...
My desolate heart is forever sad.
Mashenka, I never thought it possible
To love one so much and to feel so bad.
(tr. Vladimir Markov and Merrill Sparks)