Describing his visit to Dr. Ivor Quilty (the Ramsdale dentist) on September 24, 1952, Humbert Humbert (the narrator and main character in VN's novel Lolita, 1955) mentions his canines:
In Beardsley, at the hands of charming Dr. Molnar, I had undergone a rather serious dental operation, retaining only a few upper and lower front teeth. The substitutes were dependent on a system of plates with an inconspicuous wire affair running along my upper gums. The whole arrangement was a masterpiece of comfort, and my canines were in perfect health. However, to garnish my secret purpose with a plausible pretext, I told Dr. Quilty that, in hope of alleviating facial neuralgia, I had decided to have all my teeth removed. What would a complete set of dentures cost? How long would the process take, assuming we fixed our first appointment for some time in November? Where was his famous nephew now? Would it be possible to have them all out in one dramatic session?
A white-smocked, gray-haired man, with a crew cut and the big flat cheeks of a politician, Dr. Quilty perched on the corner of his desk, one foot dreamily and seductively rocking as he launched on a glorious long-range plan. He would first provide me with provisional plates until the gums settled. Then he would make me a permanent set. He would like to have a look at that mouth of mine. He wore perforated pied shoes. He had not visited with the rascal since 1946, but supposed he could be found at his ancestral home, Grimm Road, not far from Parkington. It was a noble dream. His foot rocked, his gaze was inspired. It would cost me around six hundred. He suggested he take measurements right away, and make the first set before starting operations. My mouth was to him a splendid cave full of priceless treasures, but I denied him entrance.
“No,” I said. “On second thoughts, I shall have it all done by Dr. Molnar. His price is higher, but he is of course a much better dentist than you.”
I do not know if any of my readers will ever have a chance to say that. It is a delicious dream feeling. Clare’s uncle remained sitting on the desk, still looking dreamy, but his foot had stopped push-rocking the cradle of rosy anticipation. On the other hand, his nurse, a skeleton-thin, faded girl, with the tragic eyes of unsuccessful blondes, rushed after me so as to be able to slam the door in my wake.
Push the magazine into the butt. Press home until you hear or feel the magazine catch engage. Delightfully snug. Capacity: eight cartridges. Full Blued. Aching to be discharged. (2.33)
To Dr. Ivor Quilty, Humbert's mouth is a splendid cave full of priceless treasures. In her travelogue Iz peshcher i debrey Indostana ("From the Caves and Jungles of Hindostan," 1883) Helena Blavatsky (a Russian and American mystic, the co-founder of the Theosophical Society, 1831-1891) describes her dialogue with the director of a local veterinary clinic who argued that it is not true that the first men were born with canine teeth:
Но и в Пинжрапале розы не без шипов. Если травоядные "субъекты" ничего лучшего не могут себе пожелать, то сомневаюсь, чтобы плотоядные, как, например, тигры, гиены, шакалы и волки, оставались вполне довольны как постановлениями, так и насильно предписанною им диетой. Так как сами джайны не употребляют мясной пищи и с ужасом отворачиваются даже от яиц и рыбы, то и все находящиеся на их попечении животные обязаны поститься. При нас кормили старого, подстреленного английскою пулей тигра. Понюхав рисовую похлебку, он замахал хвостом и, свирепо скаля желтые клыки свои, глухо зарычал и отошел от непривычной пищи, все время косясь на толстого надсмотрщика, который ласково уговаривал его "покушать". Одна решетка спасала джайна от протеста этого ветерана лесов "действием". Гиена, с окровавленною, повязанною головой и отодранным ухом, бесцеремонно и видимо в знак своего презрения к этому для нее спартанскому соусу, сперва села в лохань с похлебкой, а затем опрокинула ее; волки же и несколько сот собак подняли такой оглушающий вой, что привлекли внимание двух неразлучных друзей, Кастора и Поллукса заведения, старого слона с передней ногой на деревяшке и исхудалого вола с зеленым зонтом над больными глазами. Слон, по своей благородной природе думая лишь о приятеле, покровительственно обвил хоботом шею вола, и оба, подняв головы, с неудовольствием замычали. Зато попугаи, журавли, голуби, фламинго, корольки, все пернатое царство ликовало, заливаясь на все тоны над завтраком. Охотно отдавали ему честь и обезьяны, прибежавшие первыми на зов. Нам также указали на святого, кормившего в углу насекомых собственною кровью. Совершенно нагой, он неподвижно и с закрытыми глазами лежал на солнце. Все тело его было буквально покрыто мухами, комарами, муравьями и клопами...
-- Все, все они наши братья! -- умиленно повторял директор госпиталя, указывая рукой на сотни насекомых и животных. -- Как можете вы, европейцы, убивать и даже поедать их?
-- А что, -- спрашиваю, -- сделали бы вы в случае, если бы вот эта змея подползла к вам и попыталась укусить вас? От ее укушения ведь неминуемая смерть. Неужели вы бы не убили ее, если б успели?
-- Ни за что на свете! Я бы старался осторожно поймать ее, а затем отнес бы за город в пустое место и пустил бы ее на свободу.
-- А если б она все-таки укусила вас?
-- Тогда бы я произнес "мантру". А если б мантра не помогла, то я счел бы это за определение судьбы, и спокойно оставил бы это тело, чтобы перейти в другое.
Это нам говорил человек по-своему образованный и даже весьма начитанный. На наше возражение, что ничто не дается природой напрасно, и что если устройство зубов у человека плотоядное, то стало быть ему определено самою судьбой питаться мясом, он отвечал нам чуть ли не целыми главами из Дарвиновской "Теории естественного отбора и происхождения видов". "Это все неправда, будто первобытные люди родились с глазными зубами", рассуждал он. "Лишь впоследствии, с развращением рода человеческого и когда в нем стала развиваться страсть к плотоядной пище, то и челюсти, покоряясь новой потребности, стали изменяться, пока мало-помалу совершенно не изменили своей первобытной формы"...
Подумаешь: où la science va-t-elle se fourrer?
But even the Pinjarajala roses are not without thorns. The graminivorous "subjects," of course, could not wish for anything better; but I doubt very much whether the beasts of prey, such as tigers, hyenas, and wolves, are content with the rules and the forcibly prescribed diet. Jainas themselves turn with disgust even from eggs and fish, and, in consequence, all the animals of which they have the care must turn vegetarians. We were present when an old tiger, wounded by an English bullet, was fed. Having sniffed at a kind of rice soup which was offered to him, he lashed his tail, snarled, showing his yellow teeth, and with a weak roar turned away from the food. What a look he cast askance upon his keeper, who was meekly trying to persuade him to taste his nice dinner! Only the strong bars of the cage saved the Jaina from a vigorous protest on the part of this veteran of the forest. A hyena, with a bleeding head and an ear half torn off, began by sitting in the trough filled with this Spartan sauce, and then, without any further ceremony, upset it, as if to show its utter contempt for the mess. The wolves and the dogs raised such disconsolate howls that they attracted the attention of two inseparable friends, an old elephant with a wooden leg and a sore-eyed ox, the veritable Castor and Pollux of this institution. In accordance with his noble nature, the first thought of the elephant concerned his friend. He wound his trunk round the neck of the ox, in token of protection, and both moaned dismally. Parrots, storks, pigeons, flamingoes—the whole feathered tribe—revelled in their breakfast. Monkeys were the first to answer the keeper's invitation and greatly enjoyed themselves. Further on we were shown a holy man, who was feeding insects with his own blood. He lay with his eyes shut, and the scorching rays of the sun striking full upon his naked body. He was literally covered with flies, mosquitoes, ants and bugs.
"All these are our brothers," mildly observed the keeper, pointing to the hundreds of animals and insects. "How can you Europeans kill and even devour them?"
"What would you do," I asked, "if this snake were about to bite you? Is it possible you would not kill it, if you had time?"
"Not for all the world. I should cautiously catch it, and then I should carry it to some deserted place outside the town, and there set it free."
"Nevertheless; suppose it bit you?"
"Then I should recite a mantram, and, if that produced no good result, I should be fair to consider it as the finger of Fate, and quietly leave this body for another."
These were the words of a man who was educated to a certain extent, and very well read. When we pointed out that no gift of Nature is aimless, and that the human teeth are all devouring, he answered by quoting whole chapters of Darwin's Theory of Natural Selection and Origin of Species. "It is not true," argued he, "that the first men were born with canine teeth. It was only in course of time, with the degradation of humanity,—only when the appetite for flesh food began to develop—that the jaws changed their first shape under the influence of new necessities."
I could not help asking myself, "Ou la science va-t'elle se fourrer?" (end of Letter II)
At the beginning of the next letter of her travelogue Helena Blavatsky describes a performance she saw in the Elphinstone Theater in Bombay:
В тот же день вечером в театре Эльфинстона давалось в честь «американской миссии» (как нас здесь величают) необычайное представление. Туземные актеры играли на гуджератском языке древнюю волшебную драму Ситта-Рама, переделанную из Рамаяны, известной эпической поэмы Вальмики. Драма состояла из 14 актов и несчетного множества картин с превращениями. Все женские роли игрались по обыкновению мальчиками и, верные историческому и национальному костюму, все актеры были полунагие и босые. Зато богатство костюмов — какие требовались — декорации, машины, превращения были поистине изумительны. Трудно было бы даже на сцене больших столичных театров представить лучше и вернее природе, например, армию союзников Рамы — обезьян, под предводительством их знаменитого в истории (Индии, s. v. p.) полководца Ханумана: воина, государственного мужа, бога, поэта и драматурга. Древнейшая и лучшая изо всех санскритских драм Хануман-наттек (наттек — драма) приписывается этому нашему талантливому праотцу… Увы! прошли те времена, когда гордые сознанием своей белой, быть может, après tout только вылинявшей под северным небом кожи, мы взирали на индусов и других черномазых народов с подобающим нашему величию презрением! Крепко огорчался мягкосердечный сэр Вилльямс Джонс, переводя с санскритского такие, например, унизительные для европейского самолюбия речи, что «Хануман был-де нашим прародителем». Коли верить легенде, то за оказанное храброй обезьяньей армией пособие Рама, герой и полубог, даровал в супружество каждому из холостяков этой армии одну из дочерей великанов острова Ланки (Цейлона), бакшазасов, назначив этим «дравидским» красавицам в приданое все западные части света… Тогда, после величайшего в мире торжества бракосочетания, обезьяны-воины, соорудив из собственных хвостов висячий мост, перекинули его из Ланки в Европу и, благополучно перебравшись с супругами на другой берег, зажили счастливо и наплодили кучу детей. Эти дети — мы, европейцы. Найденные в языках Западной Европы (как в наречии басков, например) чисто дравидские слова привели браминов в восторг; в благодарность за это важное открытие, так неожиданно подтверждающее их древнее сказание, они чуть было не возвели филологов в сан богов. Дарвин увенчал дело. С распространением в Индии западного образования и ее научной литературы, в народе более чем когда-либо утвердилось убеждение, что мы потомки их Ханумана и что притом каждый европеец (если только поискать) украшен хвостом: узкие панталоны и длинные юбки пришлецов с Запада много способствуют к укоренению этого крайне нелестного для нас мнения… Чтò ж? уж если раз наука в лице Дарвина поддерживает в этом мудрость древних ариев, то нам остается лишь покориться. И право, в таком случае гораздо приятнее иметь Ханумана — поэта, героя и бога — праотцем, чем какую-либо другую «макашку», хотя бы даже и бесхвостую…
Но Ситта-Рама — пьеса представленная в тот вечер — принадлежит к мифологическим драмам-мистериям вроде Эсхиловых. Глядя на это классическое произведение отдаленнейшей древности, зритель невольно переносится в те времена, когда боги, сходя на землю, принимали живое участие во вседневной жизни смертных: ничто не напоминало нам современную драму, хотя внешняя форма сохранилась почти та же. «От великого до смешного (и наоборот) всего один шаг»: от козла (τράγος υ§δή), выбираемого в жертвоприношении Бахусу, мир получил трагедию; предсмертное блеяние и бодание четвероногой жертвы древности вышлифованы рукой времени и цивилизации: в итоге является предсмертный шепот Рашели во образе Адриенны Лекуврер и ужас наводящее реалистическое «брыкание» современной Круазет в сцене отравления в «Сфинксе»… Но в то время как потомки Фемистокла, в продолжение многих лет рабства, как и независимости, принимали и продолжают с восторгом принимать все изменения, а по современным воззрениям и «улучшения» Запада, как вновь исправленное и дополненное издание гения Эсхила, — индусы, к счастью археологов и любителей древностей (вероятнее всего со времен нашего незабвенного прародителя Ханумана), так и застыли на одном месте…
The same evening, in Elphinstone's Theatre, there was given a special performance in honour of "the American Mission," as we are styled here. Native actors represented in Gujerati the ancient fairy drama Sita-Rama, that has been adapted from the Ramayana, the celebrated epic by Valmiki. This drama is composed of fourteen acts and no end of tableaux, in addition to transformation scenes. All the female parts, as usual, were acted by young boys, and the actors, according to the historical and national customs, were bare-footed and half-naked. Still, the richness of the costumes, the stage adornments and transformations, were truly wonderful. For instance, even on the stages of large metropolitan theatres, it would have been difficult to give a better representation of the army of Rama's allies, who are nothing more than troops of monkeys under the leadership of Hanuman—the soldier, statesman, dramatist, poet, god, who is so celebrated in history (that of India s.v.p.). The oldest and best of all Sanskrit dramas, Hanuman-Natak, is ascribed to this talented forefather of ours.
Alas! gone is the glorious time when, proud of our white skin (which after all may be nothing more than the result of a fading, under the influences of our northern sky), we looked down upon Hindus and other "niggers" with a feeling of contempt well suited to our own magnificence. No doubt Sir William Jones's soft heart ached, when translating from the Sanskrit such humiliating sentences as the following: "Hanuman is said to be the forefather of the Europeans." Rama, being a hero and a demi-god, was well entitled to unite all the bachelors of his useful monkey army to the daughters of the Lanka (Ceylon) giants, the Rakshasas, and to present these Dravidian beauties with the dowry of all Western lands. After the most pompous marriage ceremonies, the monkey soldiers made a bridge, with the help of their own tails, and safely landed with their spouses in Europe, where they lived very happily and had a numerous progeny. This progeny are we, Europeans. Dravidian words found in some European languages, in Basque for instance, greatly rejoice the hearts of the Brahmans, who would gladly promote the philologists to the rank of demi-gods for this important discovery, which confirms so gloriously their ancient legend. But it was Darwin who crowned the edifice of proof with the authority of Western education and Western scientific literature. The Indians became still more convinced that we are the veritable descendants of Hanuman, and that, if one only took the trouble to examine carefully, our tails might easily be discovered. Our narrow breeches and long skirts only add to the evidence, however uncomplimentary the idea may be to us. (Letter III)
According to John Ray, Jr. (the author of the Foreword to Humbert's manuscript), Mrs. “Richard F. Schiller” (Lolita's married name) died in childbed, giving birth to a stillborn girl, on Christmas Day 1952, in Gray Star, a settlement in the remotest Northwest:
For the benefit of old-fashioned readers who wish to follow the destinies of the “real” people beyond the “true” story, a few details may be given as received from Mr. “Windmuller,” or “Ramsdale,” who desires his identity suppressed so that “the long shadow of this sorry and sordid business” should not reach the community to which he is proud to belong. His daughter, “Louise,” is by now a college sophomore, “Mona Dahl” is a student in Paris. “Rita” has recently married the proprietor of a hotel in Florida. Mrs. “Richard F. Schiller” died in childbed, giving birth to a stillborn girl, on Christmas Day 1952, in Gray Star, a settlement in the remotest Northwest. “Vivian Darkbloom” has written a biography, “My Cue,” to be publshed shortly, and critics who have perused the manuscript call it her best book. The caretakers of the various cemeteries involved report that no ghosts walk.
But it seems that, actually, Lolita dies of ague in the Elphinstone hospital on July 4, 1949, and everything what happens after her sudden death (Lolita's escape from the hospital with Quilty, Humbert's affair with Rita, Lolita's marriage and pregnancy, and the murder of Clare Quilty) was invented by Humbert Humbert (whose "real" name is John Ray, Jr.).