Describing Gradus (Shade's murderer), Kinbote (in VN’s novel Pale Fire, 1962, Shade’s mad commentator who imagines that he is Charles the Beloved, the last self-exiled king of Zembla) mentions the mineral blue of Gradus's jaw:
Gradus is now much nearer to us in space and time than he was in the preceding cantos. He has short upright black hair. We can fill in the bleak oblong of his face with most of its elements such as thick eyebrows and a wart on the chin. He has a ruddy but unhealthy complexion. We see, fairly in focus, the structure of his somewhat mesmeric organs of vision. We see his melancholy nose with its crooked ridge and grooved tip. We see the mineral blue of his jaw and the gravelly pointillé of his suppressed mustache. (note to Line 949)
At the beginning of Pis’mo o pol’ze stekla (“Letter on the Use of Glass,” 1752) Lomonosov (a Russian scientist and poet, 1711-1765) mentions mineraly (the minerals):
Неправо о вещах те думают, Шувалов,
Которые Стекло чтут ниже Минералов...
They think wrongly of things, Shuvalov,
Who value the Glass lower than the Minerals…
The Russian word for glass, steklo brings to mind Steklov (Nakhamkis, 1873-1941), Chernyshevski's biographer mentioned by Fyodor Godunov-Cherdyntsev in Zhizn' Chernyshevskogo ("The Life of Chernyshevski"), Chapter Four of VN's novel Dar ("The Gift," 1937):
Стеклов считает, что при всей своей гениальности Чернышевский не мог быть равен Марксу, по отношению к которому стоит-де, как по отношению к Уатту -- барнаульский мастеровой Ползунов. Сам Маркс ("этот мелкий буржуа до мозга костей" по отзыву Бакунина, не терпевшего немцев) раза два сослался на "замечательные" труды Чернышевского, но оставил не одну презрительную заметку на полях главного экономического труда "дес гроссен руссишен гелертен" (русских вообще Маркс не жаловал). Чернышевский отплатил ему тем же. Уже в семидесятых годах он ко всему "новому" относился небрежно, неблагожелательно. Экономика в частности ему осточертела, перестав быть для него орудием борьбы, и тем самым приобретя в его сознании вид пустой забавы, "чистой науки". Совершенно ошибочно Ляцкий -- со свойственной многим страстью к навигационным аналогиям -- сравнивает ссыльного Чернышевского с
человеком, "глядящим с пустынного берега на плывущий мимо гигантский корабль (корабль Маркса), идущий открывать новые земли"; выражение, особенно неудачное в виду того, что сам Чернышевский, словно предчувствуя аналогию и заранее опровергая ее, говорил о "Капитале" (посланном ему в 1872 году): "Просмотрел, да не читал, а отрывал листик за листиком, делал из них кораблики (разрядка моя) и пускал по Вилюю".
Ленин считал, что Чернышевский "единственный действительно великий писатель, который сумел с пятидесятых годов вплоть до 1888 (скостил ему один) остаться на уровне цельного философского материализма". Как то Крупская, обернувшись на ветру к Луначарскому, с мягкой грустью сказала ему: "Вряд ли кого-нибудь Владимир Ильич так любил... Я думаю, что между ним и Чернышевским было очень много общего". "Да, несомненно было общее, -- добавляет Луначарский, сначала было отнесшийся к этому замечанию скептически. -- Было общее и в ясности слога, и в подвижности речи... в широте и глубине суждений, в революционном пламени... В этом соединении огромного содержания и внешней скромности, и наконец в моральном облике обоих этих людей". Статью Чернышевского "Антропологический принцип в философии" Стеклов называет "первым философским манифестом русского коммунизма"; знаменательно, что этим первым манифестом был школьный пересказ, ребяческое суждение о труднейших моральных вопросах. "Европейская теория утилитаризма, -- говорит Страннолюбский, несколько перефразируя Волынского, -- явилась у Чернышевского в упрощенном, сбивчивом, карикатурном виде. Пренебрежительно и развязно судя о Шопенгауере, под критическим ногтем которого его философия не прожила бы и секунды, он из всех прежних мыслителей, по странной ассоциации идей и ошибочным воспоминаниям, признает лишь Спинозу и Аристотеля, которого он думает, что продолжает".
Чернышевский сколачивал непрочные силлогизмы; отойдет, а силлогизм уже развалился, и торчат гвозди. Устраняя дуализм метафизический, он попался на дуализме гносеологическом, а беспечно приняв материю за причину первоначальную, запутался в понятиях, предполагающих нечто, создающее наше представление о внешнем мире вообще. Профессиональному философу Юркевичу было легко его разгромить. Юркевич всё интересовался, как это собственно говоря пространственное движение нерва превращается в непространственное ощущение. Вместо ответа на обстоятельную статью бедного философа, Чернышевский перепечатал в "Современнике" ровно треть ее (т. е. сколько дозволялось законом), оборвав на полслове, без всяких комментариев. Ему было решительно наплевать на мнения специалистов, и он не видел беды в незнании подробностей разбираемого предмета: подробности были для него лишь аристократическим элементом в государстве наших общих понятий. "Голова его думает над общечеловеческими вопросами... пока рука его исполняет черную работу", -- писал он о своем "сознательном работнике" (и почему-то нам вспоминаются при этом те гравюры из старинных анатомических атласов, где с приятным лицом юноша, в непринужденной позе прислонившись к колонне, показывает образованному миру все свои внутренности). Но государственный строй, который должен был явиться синтезом в силлогизме, где тезисом была община, не столько походил на советскую Россию, сколько на страну утопистов. Мир Фурье, гармония двенадцати страстей, блаженство общежития, работники в розовых венках, -- всё это не могло не прийтись по вкусу Чернышевскому, искавшему всегда "связности". Помечтаем о фаланге, живущей во дворце: 1800 душ -- и все веселы! Музыка, флаги, сдобные пироги. Миром правит математика и правит толково; соответствие, которое Фурье устанавливал между нашими влечениями и ньютоновым тяготением, особенно было пленительно и на всю жизнь определило отношение Чернышевского к Ньютону, -- с яблоком которого нам приятно сравнить яблоко Фурье, стоившее комивояжеру целых четырнадцать су в парижской ресторации, что Фурье навело на размышление об основном беспорядке индустриального механизма, точно также как Маркса привел к мысли о необходимости ознакомиться с экономическими проблемами вопрос о гномах-виноделах ("мелких крестьянах") в долине Мозеля: грациозное зарождение грандиозных идей.
Steklov is of the opinion that with all his genius, Chernyshevski cannot rank with Marx, in relation to whom he stands as the Barnaul craftsman Polzunov stands to Watt. Marx himself (“that petty bourgeois to the marrow of his bones” according to the testimony of Bakunin, who could not stand Germans) referred once or twice to the “remarkable” writings of Chernyshevski, but he left more than one contemptuous note in the margins of the chief work on economics “des grossen russischen Gelehrten” (Marx in general disliked Russians). Chernyshevski repaid him in like coin. Already in the seventies he was treating everything new with negligence, with malevolence. He was particularly fed up with economics, which had ceased to be a weapon for him and by this token took on in his mind the aspect of an empty toy, of “pure science.” Lyatski is quite wrong when—with a passion for navigational analogies common to many—he compares the exiled Chernyshevski to a man “watching from a deserted shore the passage of a gigantic ship (Marx’s ship) on its way to discover new lands”; the expression is especially unfortunate in view of the fact that Chernyshevski himself, as if anticipating the analogy and wishing to refute it in advance, said of Das Kapital (sent to him in 1872): “I glanced through but didn’t read it; I tore off the pages one by one and made them into little ships [my italics], and launched them on the Vilyui.”
Lenin considered Chernyshevski to be “the one truly great writer who managed to remain on a level of unbroken philosophical materialism from the fifties right up until 1888” (he knocked one year off). Once, on a windy day, Krupskaya turned to Lunacharski and said to him with soft sorrow: “There was hardly anyone Vladimir Ilyich liked so much… I think he had a great deal in common with Chernyshevski.” “Yes, they undoubtedly had much in common,” adds Lunacharski, who had tended at first to treat this remark with skepticism. “They had in common both clarity of style and mobility of speech… breadth and depth of judgement, revolutionary fire… that combination of enormous content with a modest exterior, and finally their joint moral makeup.” Steklov calls Chernyshevski’s article, “The Anthropological Principle in Philosophy,” the “first philosophical manifesto of Russian communism”; it is significant that this first manifesto was a schoolboy’s rendering, an infantile assessment of the most difficult moral questions. “The European theory of materialism,” says Strannolyubski, rephrasing Volynski somewhat, “took on with Chernyshevski a simplified, muddled, and grotesque form. Passing scornful and impertinent judgment on Schopenhauer, under whose critical fingernail his own saltatory thinking would not have survived for a second, he recognized out of all former thinkers, by a strange association of ideas and according to his mistaken memories, only Spinoza and Aristotle, whom he imagined himself to be continuing.”
Chernyshevski hammered unsound syllogisms together; the moment he had gone the syllogisms collapsed and the nails were left sticking out. In eliminating metaphysical dualism he fell into gnoseological dualism, and having lightheartedly taken matter as the first principle, he got hopelessly lost among concepts presupposing something that creates our perception of the external world itself. The professional philosopher Yurkevich had no trouble at all in pulling him to pieces. Yurkevich kept wondering how does Chernyshevski account for the spatial motion of the nerves being transformed into nonspatial sensation? Instead of replying to the poor professor’s detailed article, Chernyshevski reprinted exactly a third of it in The Contemporary (i.e., as much as was allowed by law) and broke it off in the middle of a word, with no comment. He most definitely did not give a hoot for the opinions of specialists, and he saw no harm in not knowing the details of the subject under examination: details were for him merely the aristocratic element in the nation of our general ideas.
According to Kinbote, Gradus (who contended that the real origin of his name should be sought in the Russian word for grape, vinograd, to which a Latin suffix had adhered, making it Vinogradus) never became a real success in the glass business:
Gradus never became a real success in the glass business to which he turned again and again between his wine-selling and pamphlet printing jobs. He started as a maker of Cartesian devils--imps of bottle glass bobbing up and down in methylate-filled tubes hawked during Catkin Week on the boulevards. He also worked as a teazer, and later as a flasher, at governmental factories--and was, I believe, more or less responsible for the remarkably ugly red-and-amber windows in the great public lavatory at rowdy but colorful Kalixhaven where the sailors are. He claimed to have improved the glitter and rattle of the so-called feuilles-d'alarme used by the grape growers and orchardmen to scare the birds. I have staggered the notes referring to him in such a fashion that the first (see note to line 17 where some of his other activities are adumbrated) is the vaguest while those that follow become gradually clearer as gradual Gradus approaches in space and time. (note to Line 171)
Kinbote mockingly calls Gradus Vinogradus and Leningradus:
uch things rankle - but what can Gradus do? The huddled fates engage in a great conspiracy against Gradus. One notes with pardonable glee that his likes are never granted the ultimate thrill of dispatching their victim themselves. Oh, surely, Gradus is active, capable, helpful, often indispensable. At the foot of the scaffold, on a raw and gray morning, it is Gradus who sweeps the night's powder snow off the narrow steps; but his long leathery face will not be the last one that the man who must mount those steps is to see in this world. It is Gradus who buys the cheap fiber valise that a luckier guy will plant, with a time bomb inside, under the bed of a former henchman. Nobody knows better than Gradus how to set a trap by means of a fake advertisement, but the rich old widow whom it hooks is courted and slain by another. When the fallen tyrant is tied, naked and howling, to a plank in the public square and killed piecemeal by the people who cut slices out, and eat them, and distribute his living body among themselves (as I read when young in a story about an Italian despot, which made of me a vegetarian for life), Gradus does not take part in the infernal sacrament: he points out the right instrument and directs the carving.
All this is as it should be; the world needs Gradus. But Gradus should not kill kings. Vinogradus should never, never provoke God. Leningradus should not aim his peashooter at people even in dreams, because if he does, a pair of colossally thick, abnormally hairy arms will hug him from behind and squeeze, squeeze, squeeze. (ibid.)