The title character of VN's novel Pnin (1957) has a pair of spindly legs and frail-looking, almost feminine feet:
The elderly passenger sitting on the north-window side of that inexorably moving railway coach, next to an empty seat and facing two empty ones, was none other than Professor Timofey Pnin. Ideally bald, sun-tanned, and clean-shaven, he began rather impressively with that great brown dome of his, tortoise-shell glasses (masking an infantile absence of eyebrows), apish upper lip, thick neck, and strong-man torso in a tightish tweed coat, but ended, somewhat disappointingly, in a pair of spindly legs (now flannelled and crossed) and frail-looking, almost feminine feet. (Chapter One)
The Russian word for both "leg" and "foot" is noga. Its plural form is nogi. In Ilf and Petrov's novel Dvenadtsat' stuliev ("The Twelve Chairs," 1928) the frightening word Nogi ("Feet") is embroidered on the blankets of the Second Home of Stargorod Social Security Administration:
Все в доме №2 поражало глаз своей чрезмерной скромностью: и меблировка, состоявшая исключительно из садовых скамеек, привезенных с Александровского, ныне имени Пролетарских Субботников, бульвара, и базарные керосиновые лампочки, и самые одеяла с пугающим словом "Ноги".
Everything in the Home No. 2 was marked by its extreme modesty; the furniture that consisted solely of garden benches taken from Alexander Boulevard (now renamed in honour of the Proletarian Voluntary Saturdays), the kerosene lamps bought at the local market, and the very blankets with that frightening word, "Feet". (Chapter 8 "The Bashful Chiseller")
There is the noun nogi in the adjective mnogikh (Gen. pl. of mnogiy, "many"). In his humorous poem Istoriya Gosudarstva Rossiyskogo ot Gostomysla do Timasheva (“The History of the Russian State from Gostomysl to Timashev,” 1868) A. K. Tolstoy (a Russian poet, 1817-1875, one of the creators of Kozma Prutkov, a fictional author) calls the tsar Ivan the Terrible (1530-1584) mnogikh zhyon suprug (of many wives the spouse):
Настал Иван Четвертый,
Он Третьему был внук;
Калач на царстве тертый
И многих жен супруг.
The action in A. K. Tolstoy's novel Prince Serebryanyi (1862) is subtitled "A Tale from the Times of Ivan the Terrible." Ivan Groznyi (1945) was Stalin's favorite film (directed by Sergey Eyzenshtein). In Ilf and Petrov's novel Zolotoy telyonok ("The Little Golden Calf," 1931) Ostap Bender mentions Repin's painting "Ivan the Terrible is Murdering his Son" and offers his shooting script Sheya ("The Neck") to Suprugov (a movie man whose surname comes from suprug, "spouse"):
— Вот, например, я! — сказал вдруг швейцар, развивая, видимо, давно мучившую его мысль. — Сказал мне помреж Терентьев бороду отпустить. Будешь, говорит, Навуходоносора играть или Валтасара в фильме, вот названия не помню. Я и отрастил, смотри, какая бородища — патриаршая! А теперь что с ней делать, с бородой? Помреж говорит: не будет больше немого фильма, а в звуковом, говорит, тебе играть невозможно, голос у тебя неприятный. Вот и сижу с бородой, тьфу, как козел! Брить жалко, а носить стыдно. Так и живу.
— А съемки у вас производятся? — спросил Бендер, постепенно приходя в сознание.
— Какие могут быть съемки? — важно ответил бородатый швейцар. — Летошный год сняли немой фильм из римской жизни. До сих пор отсудиться не могут по случаю уголовщины.
— Почему же они все бегают? — осведомился великий комбинатор, показывая на лестницу.
— У нас не все бегают, — заметил швейцар, — вот товарищ Супругов не бегает. Деловой человек. Все думаю к нему насчет бороды сходить, узнать, как за бороду платить будут: по ведомости или ордер отдельный…
Услышав слово «ордер», Остап пошел к Супругову. Швейцар не соврал. Супругов не скакал по этажам, не носил альпийского берета, не носил даже заграничных приставских шаровар-гольф. На нем приятно отдыхал взор.
Великого комбинатора он встретил чрезвычайно сухо.
— Я занят, — сказал он павлиньим голосом, — вам я могу уделить только две минуты.
— Этого вполне достаточно, — начал Остап. — Мой сценарий «Шея»…
— Короче, — сказал Супругов.
— Сценарий «Шея»…
— Вы говорите толком, что вам нужно?
— «Шея»…
— Короче. Сколько вам следует?
— У меня какой-то глухой…
— Товарищ! Если вы сейчас же не скажете, сколько вам следует, то я попрошу вас выйти. Мне некогда.
— Девятьсот рублей, — пробормотал великий комбинатор.
— Триста! — категорически заявил Супругов. — Получите и уходите. И имейте в виду, вы украли у меня лишних полторы минуты.
Супругов размашистым почерком накатал записку в бухгалтерию, передал ее Остапу и ухватился за телефонную трубку.
Выйдя из бухгалтерии, Остап сунул деньги в карман и сказал:
— Навуходоносор прав. Один здесь деловой человек — и тот Супругов. (Chapter XXIV "The Weather was Favorable for Love")
In VN's novel Pale Fire (1962), in which Pnin appears for a moment (Shade's murderer, Gradus is allowed a glimpse of Pnin at the Wordsmith University Library), John Shade mentions those joint authors of genius Ilf and Petrov:
Speaking of the Head of the bloated Russian Department, Prof. Pnin, a regular martinet in regard to his underlings (happily, Prof. Botkin, who taught in another department, was not subordinated to that grotesque "perfectionist"): "How odd that Russian intellectuals should lack all sense of humor when they have such marvelous humorists as Gogol, Dostoevski, Chekhov, Zoshchenko, and those joint authors of genius Ilf and Petrov." (note to Line 172)
In Pushkin's Eugene Onegin (Six: XXII: 14) suprug is the last word of Lenski's last poem:
Блеснет заутра луч денницы
И заиграет яркий день;
А я, быть может, я гробницы
Сойду в таинственную сень,
И память юного поэта
Поглотит медленная Лета,
Забудет мир меня; но ты
Придешь ли, дева красоты,
Слезу пролить над ранней урной
И думать: он меня любил,
Он мне единой посвятил
Рассвет печальный жизни бурной!..
Сердечный друг, желанный друг,
Приди, приди: я твой супруг!..»
The ray of dawn will gleam tomorrow,
and brilliant day will scintillate;
whilst I, perhaps — I shall descend
into the tomb's mysterious shelter,
and the young poet's memory
slow Lethe will engulf;
the world will forget me; but thou,
wilt thou come, maid of beauty,
to shed a tear over the early urn
and think: he loved me,
to me alone he consecrated
the doleful daybreak of a stormy life!...
Friend of my heart, desired friend, come,
come: I'm thy spouse!”
Luch dennitsy (The ray of dawn) at the beginning of Lenski's poem brings to mind John Ray, Jr., in VN's novel Lolita (1955) the author of the Foreword to Humbert's manuscript. Its narrator and main character, Humbert Humbert, marries Lolita's mother Charlotte in order to be closer to her daughter. In VN's novel Dar ("The Gift," 1937) Shchyogolev (Fyodor's landlord) tells Fyodor that, if he had spare time, he would have written a novel:
Однажды, заметив исписанные листочки на столе у Федора Константиновича, он сказал, взяв какой-то новый, прочувствованный тон: "Эх, кабы у меня было времячко, я бы такой роман накатал... Из настоящей жизни. Вот представьте себе такую историю: старый пес, - но еще в соку, с огнем, с жаждой счастья, - знакомится с вдовицей, а у нее дочка, совсем еще девочка, - знаете, когда еще ничего не оформилось, а уже ходит так, что с ума сойти. Бледненькая, легонькая, под глазами синева, - и конечно на старого хрыча не смотрит. Что делать? И вот, недолго думая, он, видите ли, на вдовице женится. Хорошо-с. Вот, зажили втроем. Тут можно без конца описывать - соблазн, вечную пыточку, зуд, безумную надежду. И в общем - просчет. Время бежит-летит, он стареет, она расцветает, - и ни черта. Пройдет, бывало, рядом, обожжет презрительным взглядом. А? Чувствуете трагедию Достоевского? Эта история, видите ли, произошла с одним моим большим приятелем, в некотором царстве, в некотором самоварстве, во времена царя Гороха. Каково?" - и Борис Иванович, обрати в сторону темные глаза, надул губы и издал меланхолический лопающийся звук.
Once, when he had noticed some written-up sheets of paper on Fyodor’s desk, he said, adopting a new heartfelt tone of voice: “Ah, if only I had a tick or two, what a novel I’d whip off! From real life. Imagine this kind of thing: an old dog—but still in his prime, fiery, thirsting for happiness—gets to know a widow, and she has a daughter, still quite a little girl—you know what I mean—when nothing is formed yet but already she has a way of walking that drives you out of your mind—A slip of a girl, very fair, pale, with blue under the eyes—and of course she doesn’t even look at the old goat. What to do? Well, not long thinking, he ups and marries the widow. Okay. They settle down the three of them. Here you can go on indefinitely—the temptation, the eternal torment, the itch, the mad hopes. And the upshot—a miscalculation. Time flies, he gets older, she blossoms out—and not a sausage. Just walks by and scorches you with a look of contempt. Eh? D’you feel here a kind of Dostoevskian tragedy? That story, you see, happened to a great friend of mine, once upon a time in fairyland when Old King Cole was a merry old soul,” and Boris Ivanovich, turning his dark eyes away, pursed his lips and emitted a melancholy, bursting sound. (Chapter Three)
Shchyogolev calls Marianna Nikolaevna (Zina Mertz's mother) moya supruga-podpruga ("my better half"):
«Моя супруга-подпруга, — рассказывал он в другой раз, — лет двадцать прожила с иудеем и обросла целым кагалом. Мне пришлось потратить немало усилий, чтобы вытравить этот дух. У Зинки (он попеременно, смотря по настроению, называл падчерицу то так, то Аидой) нет, слава Богу, ничего специфического, — посмотрели бы на ее кузину, — такая, знаете, жирная брюнеточка с усиками. Мне иногда даже приходит в башку мысль, — а что, если моя Марианна Николаевна, когда была мадам Мерц… Все-таки, ведь тянуло же ее к своим, — пускай она вам как-нибудь расскажет, как задыхалась в этой атмосфере, какие были родственнички — ой, Бозэ мой, — гвалт за столом, а она разливает чай: шутка ли сказать, — мать фрейлина, сама смолянка, а вот вышла за жида, — до сих пор не может объяснить, как это случилось: богат был, говорит, а я глупа, познакомились в Ницце, бежала с ним в Рим, — знаете, на вольном-то воздухе все казалось иначе, ну а когда потом попала в семейную обстановочку, поняла, что влипла».
“My better half,” he said on another occasion, “was for twenty years the wife of a kike and got mixed up with a whole rabble of Jew in-laws. I had to expend quite a bit of effort to get rid of that stink. Zina [he alternately called his stepdaughter either this or Aïda, depending on his mood], thank God, doesn’t have anything specific—you should see her cousin, one of these fat little brunettes, you know, with a fuzzy upperlip. In fact, it has occurred to me that my Marianna, when she was Madam Mertz, might have had other interests—one can’t help being drawn to one’s own people, you know. Let her tell you herself how she suffocated in that atmosphere, what relatives she acquired—oh, my Gott—all gabbling at table and she pouring out the tea. And to think that her mother was a lady-in-waiting of the Empress and that she herself had gone to the Smolny School for young ladies—and then she went and married a yid—to this very day she can’t explain how it happened: he was rich, she says, and she was stupid, they met in Nice, she eloped to Rome with him—in the open air, you know, it all looked different—well, but when afterwards the little clan closed upon her, she saw she was stuck.” (ibid.)
"My better half" in the novel's English version brings to mind heavy Pustyakov and his tyazhyolaya polovina (heavy better half) in Chapter Six (II: 1-3) of Pushkin's EO:
Все успокоилось: в гостиной
Храпит тяжелый Пустяков
С своей тяжелой половиной.
Гвоздин, Буянов, Петушков
И Флянов, не совсем здоровый,
На стульях улеглись в столовой,
А на полу мосье Трике,
В фуфайке, в старом колпаке.
Девицы в комнатах Татьяны
И Ольги все объяты сном.
Одна, печальна под окном
Озарена лучом Дианы,
Татьяна бедная не спит
И в поле темное глядит.
All has grown quiet. In the drawing room
the heavy Pustyakov
snores with his heavy better half.
Gvozdin, Buyanov, Petushkov,
and Flyanov (who is not quite well)
have bedded in the dining room on chairs,
with, on the floor, Monsieur Triquet
in underwaistcoat and old nightcap.
All the young ladies, in Tatiana's
and Olga's rooms, are wrapped in sleep.
Alone, sadly by Dian's beam
illumined at the window, poor Tatiana
is not asleep
and gazes out on the dark field.
In the revised 1975 version of VN's translation of EO the window at which Tatiana sits is illumined by Diana's ray. Diana is here the personification of the moon. In a poem that he composed for Rita Humbert Humbert (whose "real" name seems to be John Ray, Jr.) addresses Diana (the ancient Roman goddess of hunting):
I went to find Rita who introduced me with her vin triste smile to a pocket-sized wizened truculently tight old man saying this was - what was the name again, son - a former schoolmate of hers. He tried to retain her, and in the slight scuffle that followed I hurt my thumb against his hard head. In the silent painted park where I walked her and aired her a little, she sobbed and said I would soon, soon leave her as everybody had, and I sang her a wistful French ballad, and strung together some fugitive rhymes to amuse her:
The place was called Enchanted Hunters. Query:
What Indian dyes, Diana, did thy dell
endorse to make of Picture Lake a very
blood bath of trees before the blue hotel?
She said: “Why blue when it is white, why blue for heaven’s sake?” and started to cry again, and I marched her to the car, and we drove on to New York, and soon she was reasonably happy again high up in the haze on the little terrace of our flat. I notice I have somehow mixed up two events, my visit with Rita to Briceland on our way to Cantrip, and our passing through Briceland again on our way back to New York, but such suffusions of swimming colors are not to be disdained by the artist in recollection. (2.26)
According to Humbert, when he first met Rita she had but recently divorced her third husband – and a little more recently had been abandoned by her seventh cavalier servant – the others, the mutables, were too numerous and mobile to tabulate. In his Foreword to Humbert's manuscript John Ray, Jr. says that Rita has recently married the proprietor of a hotel in Florida. In Clare Quilty's play The Enchanted Hunters Lolita is cast as Diana but, at the last moment, refuses to take part in the play's stage performance and goes with Humbert on their second road trip across the USA. She falls ill and is hospitalized in Elphinstone (a small town in the Rocky Mountains). The blue hotel in Humbert's poem brings to mind Dr. Blue, the chief physician in the Elphinstone hospital who tells Humbert that in a couple of days Lolita will be skipping again. According to John Ray, Jr., Mrs. “Richard F. Schiller” (Lolita's married name) outlived Humbert by forty days and died in childbed, giving birth to a stillborn girl, on Christmas Day 1952, in Gray Star, a settlement in the remotest Northwest. But it seems that, actually, Lolita dies of ague in the Elphintone hospital. Everything what happens after her sudden death (Lolita's escape from the hospital, Humbert's affair with Rita, Lolita's marriage and pregnancy, the murder of Clare Quilty and Humbert's death in prison) was invented by John Ray, Jr.