At the beginning of Canto Four of his poem John Shade (the poet in VN’s novel Pale Fire, 1962) says that now he will spy on beauty as none has spied on it yet and mentions two methods of composing:
Now I shall spy on beauty as none has
Spied on it yet. Now I shall cry out as
None has cried out. Now I shall try what none
Has tried. Now I shall do what none has done.
And speaking of this wonderful machine:
I'm puzzled by the difference between
Two methods of composing: A, the kind
Which goes on solely in the poet's mind,
A testing of performing words, while he
Is soaping a third time one leg, and B,
The other kind, much more decorous, when
He's in his study writing with a pen.
In method B the hand supports the thought,
The abstract battle is concretely fought.
The pen stops in mid-air, then swoops to bar
A canceled sunset or restore a star,
And thus it physically guides the phrase
Toward faint daylight through the inky maze.
But method A is agony! The brain
Is soon enclosed in a steel cap of pain.
A muse in overalls directs the drill
Which grinds and which no effort of the will
Can interrupt, while the automaton
Is taking off what he has just put on
Or walking briskly to the corner store
To buy the paper he has read before. (ll. 835-860)
Discours de la méthode (1637) is a philosophical treatise by René Descartes (a French philosopher, scientist and mathematician, 1596-1650, who is famous for his phrase "Cogito, ergo sum"). In his book Ul'mskaya noch': filosofiya sluchaya (Ulm Night: the Philosophy of Chance, 1953) Mark Aldanov (a Russian writer, 1886-1957) mentions Descartes's Discours de la méthode and an ancient Greek idea of Krasota-Dobro (Beauty-Goodness, Kalos kagathos):
Л. - У знаменитых ученых, особенно у математиков, даже у не столь великих, как Декарт, бывали минуты вдохновения, довольно близко напоминающие эту. Кантор в 1882 году писал Дедекинду: "Как раз после наших недавних встреч в Гарцбурге и Эйзенахе, по воле всемогущего Бога, меня озарили самые удивительные, самые неожиданные идеи о теории ансамблей и теории чисел. Скажу больше, я нашел то, что бродило во мне в течение долгих лет". Давно известно, что вдохновение ученого, по природе, не так уже отличается от вдохновения писателя или музыканта... Но предположим, что и "картезианское состояние ума" создалось в ту же ночь. В чём же оно заключается и должно ли вас считать сторонником Декарта?
А. - Я только один из его наиболее ревностных поклонников. В парижской Sainte Chapelle показывают статую с опущенной головой; согласно легенде, она когда-то была прямой, но благоговейно опустила голову, когда в этой часовне Дунс Скотт истолковал один из самых важных и сложных догматов. Я вспоминаю эту легенду, читая некоторые написанные Декартом страницы. В них, по-моему, достигла высшего напряжения научная и философская мысль, та способность пристального внимания, которую он считал главной особенностью научного творчества (кстати сказать, Толстой считал ее главной особенностью творчества художественного). После Декарта начинается снижение. Снижение даже - Спиноза, Юм, Кант, Шопенгауер, обычно забываемый Курно. Но "системы" Декарта больше нет. Да и в прошлом определить ее было бы не так легко. Курсы по истории философии сделали из этого человека машину для производства силлогизмов, "воплощение логики, ясности" и т. д. В школьных учебниках часто признаются картезианскими все общие места. Декарт отнюдь не всегда образец "ясного" рассуждения. Конечно, "Discours de la Méthode", - особенно его первая глава, - шедевр и в этом отношении. Но так он писал не часто. Современники, напротив, считали его "очень темным философом", да он и сам в письме к переводчику "Принципов философии" советовал всем читать его книги по три раза, - при чем в первый раз "так, как читают роман" (что было бы довольно трудно). Вы не потребовали бы, даже от картезианца, принятия всех идей "Méditations", теории вихрей, или бесчисленных научных утверждений и гипотез, так щедро рассыпанных в 212 параграфах "Les passions de l'Аmе". К тому же Декарт, как и Платон, давал в своих книгах, все, вплоть до житейских медицинских указаний, объяснял, например, в них, отчего люди полнеют, отчего худеют. Разумеется, он и сам не все свои теории считал вечными истинами. Его книги как бы гениальная увертюра оперы; в них намечены мелодии философского и научного мышления трех столетий.
Л. - Вы предложили считать нашу нынешнюю беседу чем-то вроде введения. Я ничего против этого не имею: хотел бы с самого начала понять сущность вашей "философской системы".
А. - Конечно, вы употребляете эти два слова в ироническом смысле и вы совершенно правы, но правы не только в отношении меня. Я несколько сомневаюсь, что-бы можно было бы в наши дни построить "стройное мировоззрение". То же, что вы называете моей "философской системой", строится на идеях случая и борьбы с ним, выборной аксиоматики и греческого понятия "Красота-Добро". О каждой из этих идей мы должны будем говорить особо.
Л. - Считаете ли вы эти три идеи картезианскими?
А. - Идею случая ни в какой мере. Идея "Красоты-Добра" создалась за два тысячелетия до Декарта. Что же касается выборной, "произвольной" аксиоматики, то, как мне кажется, он не раз ей следовал и в своих научных, и в своих философских работах (если у него можно отличать первые от вторых). В аллегорическое понятие Ульмской ночи я ввожу лишь дух его книг. (I. Dialogue about the Axioms)
In a discarded variant (quoted by Kinbote in his commentary to Shade's poem) Shade says: "I like my name: Shade, Ombre, almost "man" / in Spanish..." René Descartes's Discours de la Méthode brings to mind Discours sur les ombres by the invented French thinker Pierre Delalande. The epigraph to VN’s novel Priglashenie na kazn’ (“Invitation to a Beheading,” 1935) is from Delalande's Discours sur les ombres:
Comme un fou se croit Dieu
nous nous croyons mortels.
Delalande. Discours sur les ombres
Just as a madman believes he is God,
we believe we are mortal.
Delalande. A Discourse on Shades
According to Kinbote, in a conversation with him and Shade Mrs. Hurley mentioned the old man at the Exton railway station who thought he was God and began redirecting the trains:
Above this the poet wrote and struck out:
The madman’s fate
The ultimate destiny of madmen's souls has been probed by many Zemblan theologians who generally hold the view that even the most demented mind still contains within its diseased mass a sane basic particle that survived death and suddenly expands, bursts out as it were, in peals of healthy and triumphant laughter when the world of timorous fools and trim blockheads has fallen away far behind. Personally, I have not known any lunatics; but have heard of several amusing cases in New Wye ("Even in Arcady am I," says Dementia, chained to her gray column). There was for instance a student who went berserk. There was an old tremendously trustworthy college porter who one day, in the Projection Room, showed a squeamish coed something of which she had no doubt seen better samples; but my favorite case is that of an Exton railway employee whose delusion was described to me by Mrs. H., of all people. There was a big Summer School party at the Hurleys', to which one of my second ping-pong table partners, a pal of the Hurley boys had taken me because I knew my poet was to recite there something and I was beside myself with apprehension believing it might be my Zembla (it proved to be an obscure poem by one of his obscure friends - my Shade was very kind to the unsuccessful). The reader will understand if I say that, at my altitude, I can never feel "lost" in a crowd, but it is also true that I did not know many people at the H.'s. As I circulated, with a smile on my face and a cocktail in my hand, through the crush, I espied at last the top of my poet's head and the bright brown chignon of Mrs. H. above the back of two adjacent chairs: At the moment I advanced behind them I heard him object to some remark she had just made:
"That is the wrong word," he said. "One should not apply it to a person who deliberately peels off a drab and unhappy past and replaces it with a brilliant invention. That's merely turning a new leaf with the left hand."
I patted my friend on the head and bowed slightly to Eberthella H. The poet looked at me with glazed eyes. She said: "You must help us, Mr. Kinbote: I maintain that what's his name, old - the old man, you know, at the Exton railway station, who thought he was God and began redirecting the trains, was technically a loony, but John calls him a fellow poet."
"We all are, in a sense, poets, Madam," I replied, and offered a lighted match to my friend who had his pipe in his teeth and was beating himself with both hands on various parts of his torso.
I am not sure this trivial variant has been worth commenting; indeed, the whole passage about the activities of the IPH would be quite Hudibrastic had its pedestrian verse been one foot shorter. (note to Line 629)
In VN’s novel Dar ("The Gift," 1937) Fyodor describes the death of Alexander Yakovlevich Chernyshevsky and quotes the French thinker Delalande:
Когда однажды французского мыслителя Delalande на чьих-то похоронах спросили, почему он не обнажает головы (ne se découvre pas), он отвечал: я жду, чтобы смерть начала первая (qu’elle se découvre la première). В этом есть метафизическая негалантность, но смерть большего не стоит. Боязнь рождает благоговение, благоговение ставит жертвенник, его дым восходит к небу, там принимает образ крыл, и склоненная боязнь к нему обращает молитву. Религия имеет такое же отношение к загробному состоянию человека, какое имеет математика к его состоянию земному: то и другое только условия игры. Вера в Бога и вера в цифру: местная истина, истина места. Я знаю, что смерть сама по себе никак не связана с внежизненной областью, ибо дверь есть лишь выход из дома, а не часть его окрестности, какой является дерево или холм. Выйти как-нибудь нужно, «но я отказываюсь видеть в двери больше, чем дыру, да то, что сделали столяр и плотник» (Delalande, Discours sur les ombres p. 45 et ante). Опять же: несчастная маршрутная мысль, с которой давно свыкся человеческий разум (жизнь в виде некоего пути) есть глупая иллюзия: мы никуда не идём, мы сидим дома. Загробное окружает нас всегда, а вовсе не лежит в конце какого-то путешествия. В земном доме вместо окна – зеркало; дверь до поры до времени затворена; но воздух входит сквозь щели. «Наиболее доступный для наших домоседных чувств образ будущего постижения окрестности долженствующей раскрыться нам по распаде тела, это – освобождение духа из глазниц плоти и превращение наше в одно свободное сплошное око, зараз видящее все стороны света, или, иначе говоря: сверхчувственное прозрение мира при нашем внутреннем участии» (там же, стр. 64). Но всё это только символы, символы, которые становятся обузой для мысли в то мгновение, как она приглядится к ним…
When the French thinker Delalande was asked at somebody’s funeral why he did not uncover himself (ne se découvre pas), he replied: “I am waiting for death to do it first” (qu’elle se découvre la première). There is a lack of metaphysical gallantry in this, but death deserves no more. Fear gives birth to sacred awe, sacred awe erects a sacrificial altar, its smoke ascends to the sky, there assumes the shape of wings, and bowing fear addresses a prayer to it. Religion has the same relation to man’s heavenly condition that mathematics has to his earthly one: both the one and the other are merely the rules of the game. Belief in God and belief in numbers: local truth and truth of location. I know that death in itself is in no way connected with the topography of the hereafter, for a door is merely the exit from the house and not a part of its surroundings, like a tree or a hill. One has to get out somehow, “but I refuse to see in a door more than a hole, and a carpenter’s job” (Delalande, Discours sur les ombres, p. 45). And then again: the unfortunate image of a “road” to which the human mind has become accustomed (life as a kind of journey) is a stupid illusion: we are not going anywhere, we are sitting at home. The other world surrounds us always and is not at all at the end of some pilgrimage. In our earthly house, windows are replaced by mirrors; the door, until a given time, is closed; but air comes in through the cracks. “For our stay-at-home senses the most accessible image of our future comprehension of those surroundings which are due to be revealed to us with the disintegration of the body is the liberation of the soul from the eye-sockets of the flesh and our transformation into one complete and free eye, which can simultaneously see in all directions, or to put it differently: a supersensory insight into the world accompanied by our inner participation.” (Ibid. p. 64). But all this is only symbols—symbols which become a burden to the mind as soon as it takes a close look at them…. (Chapter Five)
Poor Alexander Yakovlevich went mad after the suicide of his son Yasha. Similarly, Professor Vsevolod Botkin (an American scholar of Russian descent) went mad and became the poet Shade, his commentato Kinbote (who imagines that he is Charles the Beloved, the last self-exiled king of Zembla) and his murderer Gradus after the tragic death of his daughter Nadezhda (Hazel Shade's "real" name). Nadezhda means "hope." There is a hope that, when Kinbote completes his work on Shade's poem and commits suicide (on October 19, 1959, the anniversary of Pushkin's Lyceum), Botkin, like Count Vorontsov (a target of Pushkin's epigrams, "half-milord, half-merchant," etc.), will be full again.