According to Kinbote (in VN’s novel Pale Fire, 1962, Shade’s mad commentator who imagines that he is Charles the Beloved, the last self-exiled king of Zembla), on his deathbed Conmal (the King’s uncle, Zemblan translator of Shakespeare) called his nephew “Karlik:”
To return to the King: take for instance the question of personal culture. How often is it that kings engage in some special research? Conchologists among them can be counted on the fingers of one maimed hand. The last king of Zembla—partly under the influence of his uncle Conmal, the great translator of Shakespeare (see notes to lines 39-40 and 962), had become, despite frequent migraines, passionately addicted to the study of literature. At forty, not long before the collapse of his throne, he had attained such a degree of scholarship that he dared accede to his venerable uncle’s raucous dying request: “Teach, Karlik!” Of course, it would have been unseemly for a monarch to appear in the robes of learning at a university lectern and present to rosy youths Finnegans Wake as a monstrous extension of Angus MacDiarmid's "incoherent transactions" and of Southey's Lingo-Grande ("Dear Stumparumper," etc.) or discuss the Zemblan variants, collected in 1798 by Hodinski, of the Kongsskugg-sio (The Royal Mirror), an anonymous masterpiece of the twelfth century. Therefore he lectured under an assumed name and in a heavy make-up, with wig and false whiskers. All brown-bearded, apple-checked, blue-eyed Zemblans look alike, and I who have not shaved now for a year, resemble my disguised king (see also note to line 894). (note to Line 12)
Karlik means in Russian "dwarf." In his newspaper note Eshchyo o D. S. Merezhkovskom ("More about D. S. Merezhkovski," 1903) Vasiliy Rozanov (a Russian philosopher, 1856-1919) quotes the words of the critic Nikolay Mikhaylovski (1842-1904), "karlik Merezhkovskiy (dwarf Merezhkovski):"
В "письме в редакцию", по поводу "пигмеев" и "гигантов", Д.С. Мережковский как будто несколько сетует за передачу мною слов его из частного разговора. Конечно, я приношу ему в этом извинение. Далее, ни в каком случае я не думаю и ни в какие годы не думал, чтобы он был "пигмеем" перед "Полифемом" — Михайловским и, хоть средней величины, мною. Вообще печатные измерения друг друга не красивы. Все мы малы перед Богом, а в отношении друг друга — "равны", "равны, как люди", по прекраснейшему выражению Мережковского. Безвкусная идея мерить аршином или своим "демократическим вершком" сотоварища-писателя пришла г. Михайловскому ("карлик Мережковский"), к которой я не только не присоединился, но именно негодование на которую и вызвало мою статью. Далее, не могу у Мережковского не отметить с крайним сочувствием его слова об отношении нашей публики к Л.Н. Толстому, отношении, в котором не было сохранено ни ума, ни гордости, а уж любви к великому человеку было всего меньше.
In his note Rozanov compares Mikhaylovski to Polyphemus (the Cyclops in Homer’s Odyssey) and mentions Leo Tolstoy (a Russian writer, 1828-1910). In his essay Ob Annenskom (“On Annenski,” 1921) Vladislav Hodasevich (a Russian poet, 1886-1939) compares Innokentiy Annenski (a Russian poet, 1855-1909) to Ivan Ilyich Golovin (the main character in Tolstoy’s story “The Death of Ivan Ilyich,” 1886) and points out that Annenski regarded his penname Nik. T-o (“Mr. Nobody”) as a translation of Greek Outis (the pseudonym under which Odysseus conceals his identity from Polyphemus):
Чего не додумал Иван Ильич, то знал Анненский. Знал, что никаким директорством, никаким бытом и даже никакой филологией от смерти по-настоящему не загородиться. Она уничтожит и директора, и барина, и филолога. Только над истинным его "я", над тем, что отображается в "чувствах и мыслях", над личностью -- у неё как будто нет власти. И он находил реальное, осязаемое отражение и утверждение личности -- в поэзии. Тот, чьё лицо он видел, подходя к зеркалу, был директор гимназии, смертный никто. Тот, чьё лицо отражалось в поэзии, был бессмертный некто. Ник. Т-о -- никто -- есть безличный действительный статский советник, которым, как видимой оболочкой, прикрыт невидимый некто. Этот свой псевдоним, под которым он печатал стихи, Анненский рассматривал как перевод греческого "утис", никто, -- того самого псевдонима, под которым Одиссей скрыл от циклопа Полифема своё истинное имя, свою подлинную личность, своего некто. Поэзия была для него заклятием страшного Полифема -- смерти. Но психологически это не только не мешало, а даже способствовало тому, чтобы его вдохновительницей, его Музой была смерть.
According to Hodasevich, Annenski’s muse was death itself. A few moments before the poet’s death, Kinbote asks Shade if the muse has been kind to him:
"Well," I said, "has the muse been kind to you?"
"Very kind," he replied, slightly bowing his hand-propped head. "exceptionally kind and gentle. In fact, I have here [indicating a huge pregnant envelope near him on the oilcloth] practically the entire product. A few trifles to settle and [suddenly striking the table with his fist] I've swung it, by God."
The envelope, unfastened at one end, bulged with stacked cards.
"Where is the missus?" I asked (mouth dry).
"Help me, Charlie, to get out of here," he pleaded. "Foot gone to sleep. Sybil is at a dinner-meeting of her club."
"A suggestion," I said, quivering. "I have at my place half a gallon of Tokay. I'm ready to share my favorite wine with my favorite poet. We shall have for dinner a knackle of walnuts, a couple of large tomatoes, and a bunch of bananas. And if you agree to show me your 'finished product,' there will be another treat: I promise to divulge to you why I gave you, or rather who gave you, your theme."
"What theme?" said Shade absently, as he leaned on my arm and gradually recovered the use of his numb limb.
"Our blue inenubilable Zembla, and the red-capped Steinmann, and the motorboat in the sea cave, and -"
"Ah," said Shade, "I think I guessed your secret quite some time ago. But all the same I shall sample your wine with pleasure. Okay, I can manage by myself now." (note to Line 991)
"Teach, Karlik!" translates to Russian as "Uchi, Karlik!" Talant uchitel'stva i podgotovka k uchitel'stvu ("The Talent of Teaching and Preparation for Teaching," 1899) is an essay by Rozanov. It begins as follows:
Вопрос об учителе — это почти весь вопрос о школе, потому что учитель, собственно, и составляет школу. Да, школа — не кирпичное здание с размалеванным железным листом на фронтоне: «Гимназия», «Реальное училище», «Городское училище»; школа — это учитель и ученик в их взаимодействии.
Vopros ob uchitele (the question of teacher) brings to mind "one harassed schoolmarm" mentioned by Shade in his conversation with Kinbote:
In a black pocketbook that I fortunately have with me I find, jotted down, here and there, among various extracts that had happened to please me (a footnote from Boswell's Life of Dr. Johnson, the inscriptions on the trees in Wordsmith's famous avenue, a quotation from St. Augustine, and so on), a few samples of John Shade's conversation which I had collected in order to refer to them in the presence of people whom my friendship with the poet might interest or annoy. His and my reader will, I trust, excuse me for breaking the orderly course of these comments and letting my illustrious friend speak for himself.
Book reviewers being mentioned, he said: "I have never acknowledged printed praise though sometimes I longed to embrace the glowing image of this or that paragon of discernment; and I have never bothered to lean out of my window and empty my skoramis on some poor hack's pate. I regard both the demolishment and the rave with like detachment."
Kinbote: "I suppose you dismiss the first as the blabber of a blockhead and the second as a kind soul's friendly act?"
Shade: "Exactly."
Speaking of the Head of the bloated Russian Department, Prof. Pnin, a regular martinet in regard to his underlings (happily, Prof. Botkin, who taught in another department, was not subordinated to that grotesque "perfectionist"): "How odd that Russian intellectuals should lack all sense of humor when they have such marvelous humorists as Gogol, Dostoevski, Chekhov, Zoshchenko, and those joint authors of genius Ilf and Petrov."
Talking of the vulgarity of a certain burly acquaintance of ours: "The man is as corny as a cook-out chef apron."
Kinbote (laughing): "Wonderful!"
The subject of teaching Shakespeare at college level having been introduced: "First of all, dismiss ideas, and social background, and train the freshman to shiver, to get drunk on the poetry of Hamlet or Lear, to read with his spine and not with his skull."
Kinbote: "You appreciate particularly the purple passages?"
Shade: "Yes, my dear Charles, I roll upon them as a grateful mongrel on a spot of turf fouled by a Great Dane."
The respective impacts and penetrations of Marxism and Freudism being talked of, I said: "The worst of two false doctrines is always that which is harder to eradicate."
Shade: "No, Charlie, there are simpler criteria: Marxism needs a dictator, and a dictator needs a secret police, and that is the end of the world; but the Freudian, no matter how stupid, can still cast his vote at the poll, even if he is pleased to call it [smiling] political pollination."
Of students' papers: "I am generally very benevolent [said Shade]. But there are certain trifles I do not forgive."
Kinbote: "For instance?"
"Not having read the required book. Having read it like an idiot. Looking in it for symbols; example: 'The author uses the striking image green leaves because green is the symbol of happiness and frustration.' I am also in the habit of lowering a student's mark catastrophically if he uses 'simple' and 'sincere' in a commendatory sense; examples: 'Shelley's style is always very simple and good'; or 'Yeats is always sincere.' This is widespread, and when I hear a critic speaking of an author's sincerity I know that either the critic or the author is a fool."
Kinbote: "But I am told this manner of thinking is taught in high school?"
"That's where the broom should begin to sweep. A child should have thirty specialists to teach him thirty subjects, and not one harassed schoolmarm to show him a picture of a rice field and tell him this is China because she knows nothing about China, or anything else, and cannot tell the difference between longitude and latitude."
Kinbote: "Yes. I agree." (note to Line 172)
Kitay i Rossiya ("China and Russia," 1900) is an essay by Rozanov. In his essay Gryadushchiy Kham ("The Forthcoming Ham," 1906) Merezhkovski speaks of Alexander Herzen (the author of Bygones and Meditations, 1852-1870) and mentions Kitay (China):
В Европе позитивизм только делается -- в Китае он уже сделался религией. Духовная основа Китая, учение Лао Дзы и Конфуция, -- совершенный позитивизм, религия без Бога, "религия земная, безнебесная", как выражается Герцен о европейском научном реализме. Никаких тайн, никаких углублений и порываний к "мирам иным". Все просто, все плоско. Несокрушимый здравый смысл, несокрушимая положительность. Есть то, что есть, и ничего больше нет, ничего больше не надо. Здешний мир -- все, и нет иного мира, кроме здешнего. Земля -- все, и нет ничего, кроме земли. Небо -- не начало и конец, а безначальное и бесконечное продолжение земли. Земля и небо не будут едино, как утверждает христианство, а суть едино. Величайшая империя земли и есть Небесная империя, земное небо. Серединное царство -- царство вечной середины, вечной посредственности, абсолютного мещанства -- "царство не Божие, а человеческое", как определяет опять-таки Герцен общественный идеал позитивизма. Китайскому поклонению предкам, золотому веку в прошлом соответствует европейское поклонение потомкам золотого века в будущем. Ежели не мы, то потомки наши увидят рай земной, земное небо, -- утверждает религия прогресса. И в поклонение предкам, и в поклонение потомкам одинаково приносится в жертву единственное человеческое лицо, личность безличному, бесчисленному роду, народу, человечеству -- "паюсной икре, сжатой из мириад мещанской мелкоты", грядущему вселенскому полипняку и муравейнику. Отрекаясь от Бога, от абсолютной Божественной Личности, человек неминуемо отрекается от своей собственной человеческой личности. Отказываясь, ради чечевичной похлебки умеренной сытости, от своего божественного голода и божественного первородства, человек неминуемо впадает в абсолютное мещанство.
Китайцы -- совершенные желтолицые позитивисты; европейцы -- пока еще несовершенные белолицые китайцы. В этом смысле американцы совершеннее европейцев. Тут крайний Запад сходится с крайним Востоком.
Для Герцена и Милля то столкновение Китая с Европой, которое начинается, но, вероятно, не кончится на наших глазах, имело бы особенно вещий, грозный смысл. Китай довел до совершенства позитивное созерцание, но позитивного действия, всей прикладной технической стороны положительного знания недоставало Китаю. Япония, не только военный, но и культурный авангард Востока, взяла у европейцев эту техническую сторону цивилизации и сразу сделалась для них непобедимой. Пока Европа противопоставляла скверным китайским пушкам свои лучшие, она побеждала, и эта победа казалась торжеством культуры над варварством. Но когда сравнялись пушки, то и культуры сравнялись. Оказалось, что у Европы ничего и не было, кроме пушек, чем бы она могла показать свое культурное превосходство над варварами. Христианство? Но "христианство обмелело"; оно еще имеет некоторое довольно, впрочем, сомнительное значение для внутренней европейской политики; но когда современному христианству, переезжая за границу Европы, приходится обменивать свои кредитные билеты на чистое золото, то за них никто ничего не дает Да и в самой Европе бесстыднейшие стыдятся говорить о христианстве, по поводу таких серьезных вещей, как война. Некогда источник великой силы, христианство сделалось теперь источником великой немощи, самоубийственной непоследовательности, противоречивости всей западноевропейской культуры. Христианство -- эти старые семитические дрожжи в арийской крови -- и есть именно то, что не дает ей устояться окончательно, мешает последней "кристаллизации", китаизации Европы. Кажется, позитивизм белой расы навеки попорчен, "подмочен" "метафизическим и теологическим периодом". Позитивизм желтой расы вообще и японской в частности -- это свеженькое яичко, только что снесенное желтою монгольскою курочкой от белого арийского петушка -- ничем не попорчен: каким он был за два, за три тысячелетия, таким и остался, таким навсегда останется. Позитивизм европейский все еще слишком умственный, то есть поверхностный, так сказать, накожный; желтые люди -- позитивисты до мозга костей. И культурное наследие веков -- китайская метафизика, теология -- не ослабляет, а усиливает этот естественный физиологический дар.
Кто верен своей физиологии, тот и последователен, кто последователен, тот и силен, а кто силен, тот и побеждает. Япония победила Россию. Китай победит Европу, если только в ней самой не совершится великий духовный переворот, который опрокинет вверх дном последние метафизические основы ее культуры и позволит противопоставить пушкам позитивного Востока не одни пушки позитивного Запада, а кое-что более реальное, более истинное.
Вот где главная "желтая опасность" -- не извне, а внутри; не в том, что Китай идет в Европу, а в том, что Европа идет в Китай. Лица у нас еще белые; но под белой кожей уже течет не прежняя густая, алая, арийская, а все более жидкая, "желтая" кровь, похожая на монгольскую сукровицу; разрез наших глаз прямой, но взор начинает косить, суживаться. И прямой белый свет европейского дня становится косым "желтым" светом китайского заходящего или японского восходящего солнца. В настоящее время японцы кажутся переодетыми обезьянами европейцев; кто знает, может быть, со временем европейцы и даже американцы будут казаться переодетыми обезьянами японцев и китайцев, неисправимыми идеалистами, романтиками старого мира, которые только притворяются господами нового мира, позитивистами. Может быть, война желтой расы с белой -- только недоразумение: свои своих не узнали. Когда же узнают, то война окончится миром, и это будет уже "мир всего мира", последняя тишина и покой небесный. Небесная империя. Серединное царство по всей земле от Востока обезьянами японцев и китайцев, неисправимыми идеалистами, романтиками старого мира, которые только притворяются господами нового мира, позитивистами. Может быть, война желтой расы с белой -- только недоразумение: свои своих не узнали. Когда же узнают, то война окончится миром, и это будет уже "мир всего мира", последняя тишина и покой небесный. Небесная империя. Серединное царство по всей земле от Востока до Запада, окончательная "кристаллизация", всечеловеческий улей и муравейник, сплошная, облепляющая шар земной, "паюсная икра" мещанства, и даже не мещанства, а хамства, потому что достигшее своих пределов и воцарившееся мещанство есть хамство.
-- Подумай, -- можно заключить эти мысли, так же, как некогда заключил Герцен, -- подумай, и у тебя волос станет дыбом.
У Герцена были две надежды на спасение Европы от Китая.
Первая, более слабая -- на социальный переворот. Герцен ставил дилемму так:
"Если народ сломится -- новый Китай неминуем. Но если народ сломит -- неминуем социальный переворот".