According to Kinbote (in VN’s novel Pale Fire, 1962, Shade’s mad commentator who imagines that he is Charles the Beloved, the last self-exiled king of Zembla), on his deathbed Conmal (the King’s uncle, Zemblan translator of Shakespeare) called his nephew “Karlik:”
To return to the King: take for instance the question of personal culture. How often is it that kings engage in some special research? Conchologists among them can be counted on the fingers of one maimed hand. The last king of Zembla—partly under the influence of his uncle Conmal, the great translator of Shakespeare (see notes to lines 39-40 and 962), had become, despite frequent migraines, passionately addicted to the study of literature. At forty, not long before the collapse of his throne, he had attained such a degree of scholarship that he dared accede to his venerable uncle’s raucous dying request: “Teach, Karlik!” Of course, it would have been unseemly for a monarch to appear in the robes of learning at a university lectern and present to rosy youths Finnegans Wake as a monstrous extension of Angus MacDiarmid's "incoherent transactions" and of Southey's Lingo-Grande ("Dear Stumparumper," etc.) or discuss the Zemblan variants, collected in 1798 by Hodinski, of the Kongsskugg-sio (The Royal Mirror), an anonymous masterpiece of the twelfth century. Therefore he lectured under an assumed name and in a heavy make-up, with wig and false whiskers. All brown-bearded, apple-checked, blue-eyed Zemblans look alike, and I who have not shaved now for a year, resemble my disguised king (see also note to line 894). (note to Line 12)
Karlik means in Russian "dwarf." In his newspaper note Eshchyo o D. S. Merezhkovskom ("More about D. S. Merezhkovski," 1903) Vasiliy Rozanov (a Russian philosopher, 1856-1919) quotes the words of the critic Nikolay Mikhaylovski (1842-1904), "karlik Merezhkovskiy (dwarf Merezhkovski):"
В "письме в редакцию", по поводу "пигмеев" и "гигантов", Д.С. Мережковский как будто несколько сетует за передачу мною слов его из частного разговора. Конечно, я приношу ему в этом извинение. Далее, ни в каком случае я не думаю и ни в какие годы не думал, чтобы он был "пигмеем" перед "Полифемом" — Михайловским и, хоть средней величины, мною. Вообще печатные измерения друг друга не красивы. Все мы малы перед Богом, а в отношении друг друга — "равны", "равны, как люди", по прекраснейшему выражению Мережковского. Безвкусная идея мерить аршином или своим "демократическим вершком" сотоварища-писателя пришла г. Михайловскому ("карлик Мережковский"), к которой я не только не присоединился, но именно негодование на которую и вызвало мою статью. Далее, не могу у Мережковского не отметить с крайним сочувствием его слова об отношении нашей публики к Л.Н. Толстому, отношении, в котором не было сохранено ни ума, ни гордости, а уж любви к великому человеку было всего меньше.
In his note Rozanov compares Mikhaylovski to Polyphemus (the Cyclops in Homer’s Odyssey) and mentions Leo Tolstoy (a Russian writer, 1828-1910). In his essay Ob Annenskom (“On Annenski,” 1921) Vladislav Hodasevich (a Russian poet, 1886-1939) compares Innokentiy Annenski (a Russian poet, 1855-1909) to Ivan Ilyich Golovin (the main character in Tolstoy’s story “The Death of Ivan Ilyich,” 1886) and points out that Annenski regarded his penname Nik. T-o (“Mr. Nobody”) as a translation of Greek Outis (the pseudonym under which Odysseus conceals his identity from Polyphemus):
Чего не додумал Иван Ильич, то знал Анненский. Знал, что никаким директорством, никаким бытом и даже никакой филологией от смерти по-настоящему не загородиться. Она уничтожит и директора, и барина, и филолога. Только над истинным его "я", над тем, что отображается в "чувствах и мыслях", над личностью -- у неё как будто нет власти. И он находил реальное, осязаемое отражение и утверждение личности -- в поэзии. Тот, чьё лицо он видел, подходя к зеркалу, был директор гимназии, смертный никто. Тот, чьё лицо отражалось в поэзии, был бессмертный некто. Ник. Т-о -- никто -- есть безличный действительный статский советник, которым, как видимой оболочкой, прикрыт невидимый некто. Этот свой псевдоним, под которым он печатал стихи, Анненский рассматривал как перевод греческого "утис", никто, -- того самого псевдонима, под которым Одиссей скрыл от циклопа Полифема своё истинное имя, свою подлинную личность, своего некто. Поэзия была для него заклятием страшного Полифема -- смерти. Но психологически это не только не мешало, а даже способствовало тому, чтобы его вдохновительницей, его Музой была смерть.
According to Hodasevich, Annenski’s muse was death itself. A few moments before the poet’s death, Kinbote asks Shade if the muse has been kind to him:
"Well," I said, "has the muse been kind to you?"
"Very kind," he replied, slightly bowing his hand-propped head. "exceptionally kind and gentle. In fact, I have here [indicating a huge pregnant envelope near him on the oilcloth] practically the entire product. A few trifles to settle and [suddenly striking the table with his fist] I've swung it, by God."
The envelope, unfastened at one end, bulged with stacked cards.
"Where is the missus?" I asked (mouth dry).
"Help me, Charlie, to get out of here," he pleaded. "Foot gone to sleep. Sybil is at a dinner-meeting of her club."
"A suggestion," I said, quivering. "I have at my place half a gallon of Tokay. I'm ready to share my favorite wine with my favorite poet. We shall have for dinner a knackle of walnuts, a couple of large tomatoes, and a bunch of bananas. And if you agree to show me your 'finished product,' there will be another treat: I promise to divulge to you why I gave you, or rather who gave you, your theme."
"What theme?" said Shade absently, as he leaned on my arm and gradually recovered the use of his numb limb.
"Our blue inenubilable Zembla, and the red-capped Steinmann, and the motorboat in the sea cave, and -"
"Ah," said Shade, "I think I guessed your secret quite some time ago. But all the same I shall sample your wine with pleasure. Okay, I can manage by myself now." (note to Line 991)
"Teach, Karlik!" translates to Russian as "Uchi, Karlik!" Talant uchitel'stva i podgotovka k uchitel'stvu ("The Talent of Teaching and Preparation for Teaching," 1899) is an essay by Rozanov. It begins as follows:
Вопрос об учителе — это почти весь вопрос о школе, потому что учитель, собственно, и составляет школу. Да, школа — не кирпичное здание с размалеванным железным листом на фронтоне: «Гимназия», «Реальное училище», «Городское училище»; школа — это учитель и ученик в их взаимодействии.