Describing his insomnias, Kinbote (in VN’s novel Pale Fire, 1962, Shade’s mad commentator who imagines that he is Charles the Beloved, the last self-exiled king of Zembla) mentions a Wagner record and hallucinations:
The Goldsworth château had many outside doors, and no matter how thoroughly I inspected them and the window shutters downstairs at bedtime, I never failed to discover next morning something unlocked, unlatched, a little loose, a little ajar, something sly and suspicious-looking. One night the black cat, which a few minutes before I had seen rippling down into the basement where I had arranged toilet facilities for it in an attractive setting, suddenly reappeared on the threshold of the music room, in the middle of my insomnia and a Wagner record, arching its back and sporting a neck bow of white silk which it could certainly never have put on all by itself. I telephoned 11111 and a few minutes later was discussing possible culprits with a policeman who relished greatly my cherry cordial, but whoever had broken in had left no trace. It is so easy for a cruel person to make the victim of his ingenuity believe that he has persecution mania, or is really being stalked by a killer, or is suffering from hallucinations. Hallucinations! Well did I know that among certain youthful instructors whose advances I had rejected there was at least one evil practical joker; I knew it ever since the time I came home from a very enjoyable and successful meeting of students and teachers (at which I had exuberantly thrown off my coat and shown several willing pupils a few of the amusing holds employed by Zemblan wrestlers) and found in my coat pocket a brutal anonymous note saying: "You have hal..... s real bad, chum," meaning evidently "hallucinations," although a malevolent critic might infer from the insufficient number of dashes that little Mr. Anon, despite teaching Freshman English, could hardly spell. (note to Line 62)
In his book on Helena Blavatsky (a Russian and American mystic, the co-founder of the Theosophical Society, born Helena von Hahn, 1831-1891), Sovremennaya zhritsa Izidy ("The Modern Priestess of Isis," 1892), Vsevolod Solovyov (1849-1903) mentions Édouard Schuré's book on Richard Wagner (a German composer, 1813-1883, the author of Der Ring des Nibelungen, a cycle of four German-language epic music dramas):
Что касается собственно «Теософического общества» или, вернее, его заседаний, я совершенно охладел к ним, убедясь, что это только «разговоров разговаривание» — и ничего больше. Но я всё же часто видался с m-me де Морсье. В её гостиной мне время от времени приходилось встречаться с новыми и небезынтересными лицами. У неё я познакомился, между прочим, с её старым другом Ивом Гюйо, весьма энергичным пожилым человеком самых радикальных мнений, бездарным писателем, но, как говорят, дельным министром. Познакомился я также с знаменитым английским учёным Круксом, которого привёз к ней Синнетт, верный друг и пособник Е. П. Блаватской. В этом кружке оказалось и два новых теософа, завербованных m-me де Морсье, — писатель Шюре и журналист Драмар. Эдуард Шюре, мало известный поэт, но человек далеко не бездарный, был тогда знаком любителям музыки благодаря изданной им большой и обстоятельной книге о Рихарде Вагнере, которого он оказывался восторженным поклонником. Впоследствии он напечатал, между прочим и в «Revue des deux mondes», немало фантастически-философически-исторических статей в качестве поклонника уже не Вагнера, а Будды. Во всяком случае это был очень милый, образованный и совершенно искренний человек, и о нём у меня сохранилось приятное воспоминание. (Chapter XVI)
In the preceding paragraph (unfortunately, both paragraphs are omitted from the English version of VS's book on Helena Blavatsky) Vsevolod Solovyov mentions Dr Botkin:
Наконец, было и ещё одно интересное дело: доктор Комбрэ помог мне ознакомиться как теоретически, так и практически с гипнотизмом, о котором в то время в России не имели ещё почти никакого понятия — доктор Боткин ещё не объявлял его тогда «действительно существующим явлением», а не сказкой. (ibid.)
Describing his stay with Madame Blavatsky in Elberfeld (a German town near Wuppertal, North-Rhine/Westphalia), Vsevolod Solovyov mentions his hallucinations:
Пройдя в свою комнату я запер дверь на ключ, разделся и заснул.
Вдруг я проснулся или, что во всяком случае вернее, мне приснилось, почудилось, что я проснулся от какого-то тёплого дуновения. Я увидел себя в той же комнате, а передо мной, среди полумрака, возвышалась высокая человеческая фигура в белом. Я почувствовал голос, неведомо каким путём и на каком языке внушавший мне зажечь свечу. Я не боялся нисколько и не изумлялся. Я зажёг свечу, и мне представилось, что на часах моих два часа. Видение не исчезало. Передо мной был живой человек, и этот человек был, конечно, не иной кто как оригинал удивительного портрета, его точное повторение. Он поместился на стуле рядом со мною и говорил мне «на неведомом, но понятном языке» разные интересные для меня вещи. Между прочим он объяснил, что для того, чтобы увидеть его в призрачном теле (en corps astral) я должен был пройти через многие приготовления и что последний урок был дан мне утром, когда я видел с закрытыми глазами пейзажи, мимо которых потом проезжал по дороге в Эльберфельд, что у меня большая и развивающаяся магнетическая сила.
Я спросил, что же должен я с нею делать; но он молча исчез.
Мне казалось, что я кинулся за ним; но дверь была заперта. У меня явилось представление, что я галлюцинирую и схожу с ума. Но вот махатма Мориа опять на своём месте, неподвижный, с устремлённым на меня взглядом, такой, точно такой, каким запечатлелся у меня в мозгу. Голова его покачнулась, он улыбнулся и сказал опять-таки на беззвучном, мысленном языке сновидений: «Будьте уверены, что я не галлюцинация и что ваш рассудок вас не покидает. Блаватская докажет вам завтра перед всеми, что моё посещение было истинно». Он исчез, я взглянул на часы, увидел, что около трёх, затушил свечу и заснул сразу.
When I reached my room, I locked the door, undressed, and went to sleep. Suddenly I woke up, or, what is more probable, I dreamt, I imagined, that I was awoke by a warm breath, I found myself in the same room, and before me, in the half-darkness, there stood a tall human figure in white. I felt a voice, without knowing how or in what language, bidding me light the candle. I was not in the least alarmed, and was not surprised. I lighted the candle, and it appeared to me that it was two o'clock, by my watch. The vision did not vanish. There was a living man before me, and this man was clearly none other than the original of the wonderful portrait, an exact repetition of it. He placed himself on a chair beside me, and told me in "an un-known but intelligible language" various matters of interest to myself. Among other things he told me that in order to see him in his astral body I had had to go through much preparation, and that the last lesson had been given me that morning, when I saw with closed eyes the landscapes through which I was to pass on the way to Elberfeld; and that I possessed a great and growing magnetic force. I asked how I was to employ it; but he vanished in silence. I thought that I sprang after him; but the door was closed. The idea came upon me that it was an hallucination, and that I was going out of my mind. But there was Mahatma Morya back again in his place, without movement, with his gaze fixed upon me, the same, exactly the same, as he was imprinted on my brain. He began to shake his head, smiled, and said, still in the voiceless, imaginary language of dreamsBe assured that I am not an hallucination and that your reason is not deserting you. Madame Blavatsky will show you to-morrow in the presence of all thatmy visit was real." He vanished; I looked at my watch, and saw that it was about three o'clock; I put out the candle, and went to sleep at once. (Chapter X)